Тема 4. Современные российско-американские отношения

1.      Идеи свободы и миссии во внешнеполитическом мышлении США

В феврале 1946 года поверенный в делах США в Москве Джордж Кеннан послал в Вашингтон знаменитую «Длинную телеграмму»,которая по сей день остается лучшей из предпринятых в Америке попыток проанализировать мотивы внешней политики сталин­ского руководства. В переработанном виде этот документ был опубликован в июле 1947-го в журнале «Форин Аффэрз» под заголовком «Истоки советско­го поведения».Кеннан оказал большое вли­яние на политическую мысль США: он сформулировал ключевые идеи концепции сдерживания Советского Союза, которая на многие десятилетия определила взаимоотношения Соединенных Штатов и СССР.

Почин Кеннана-аналитика интересен прежде всего как одна из пер­вых успешных попыток выявить политико-психологические и идейно-культурные истоки внешней политики государства. Без их понимания сегодня, как и полвека назад, трудно рассчитывать на выработку эффективной внешней политики вообще и курса в отношении ведущих международных партнеров, таких как США, в частности.

1)                 Уверенность в превосходстве — первая и, возможно, главная черта американского мировидения. Она свойственна богатым и бедным, уро­женцам страны и недавним переселенцам, образованным и не очень, либералам, консерваторам и политически безразличным. На идее пре­восходства основывается американский патриотизм — многообразный, сводимый, однако, к общему знаменателю: многое в Америке нужно исправить, но это — лучшая страна в мире. Идея превосходства — такая же въевшаяся черта американского сознания, как чувство уязвленности (обиды на самих себя) — современного рус­ского. В данном смысле американцы — это «русские наоборот».

Два века наши «интеллигентствующие» и «антиинтеллигентствующие» соотечественники сладострастно страдают в метаниях между ком­плексами несоответствия «стандартам» демократии и ксенофобией. Те и другие твердят об ужасах жизни в России. Подобное самоистязание не­доступно уму среднего американца. В США могут, не стесняясь, словес­но «отхлестать» любого президента. Но усомниться в Америке? Унизить собственную страну даже словом — значит, по американским понятиям, выйти за рамки морали, поставить себя вне рамок приличия. Граждане США любят свою страну и умеют ее любить. Американцы развили высо­кую и сложную культуру любви к отечеству, которая допускает его крити­ку, но не позволяет говорить неуважительно даже о его пороках.

2)                 Оборотная сторона американского патриотизма — искренняя, вре­менами слепая и пугающая убежденность в том, что предназначение Соединенных Штатов — не только «служить примером миру», но и дей­ственно «помогать» ему прийти в соответствие с американскими пред­ставлениями о добре и зле. Это вторая черта американского характера. Для американца типична незамутненная вера в то, что его представле­ния хороши для всех, поскольку отражают превосходство американского опыта и успех благоденствующего общества США.

Принято считать, будто в основе американских ценностей лежит идея свободы. Но стоит подчеркнуть, что в представлениях американ­цев абстрактное понятие свободы переплетается с более конкретным понятием демократии, хотя, строго говоря, это разные вещи.

В самом деле, свободу белого человека, пришедшего из Европы, что­бы колонизовать Америку, удалось защитить от посягательств Старого Света при помощи демократии — демократии как формы государствен­ной самоорганизации колоний Северной Америки против Британском империи. Вот почему в глубинах сознания американца идея его личном свободы органично «перетекает» в идею свободы нации. При этом в американском понимании «нация» и «государство» сливаются. Возни­кает тройной сплав: свобода — нация — государство. А поскольку кро­ме собственного государства никакого иного американское сознание не знало, то названная триада приоб­рела несколько специфический вид: свобода — нация — американское государство. Демократия для американцев — не тип общественно-по­литического устройства вообще, а его конкретное воплощение в США, совокупность американских государственных институтов, режимов и практик. Именно так рассуждают ведущие американские политики: в США — «демократия», а, например, в странах Европейского Союза — парламентские или президентские республики. С американской точки зрения, это отнюдь не тождественные понятия.

Происходит парадоксальное, с точки зрения либеральной теории, сращивание идей свободы и государства. Концепция освобождения (эмансипации) человека от государства обосновалась на американской почве не сразу. Это в Европе тираническое государство с XVIII века ви­делось антиподом свободного человека. В США государство казалось инструментом обретения свободы, лишь с его помощью жители севе­роамериканских колоний добились независимости от британской мо­нархии.

3)                 Идея освобождения личности от государства утвердилась в США только ко времени президентства Джона Кеннеди (1960-е годы), косвенно это было связано с началом реальной эмансипации черных американцев. Отчасти поэтому идея «свободы-демократии» имеет в массовом американском сознании несколько менее прочные основа­ния, чем идеи патриотизма и предназначения, которые апеллируют к| понятию «freedom».

Приверженность этой идее — третья черта американского полити­ческого мировосприятия. На уровне внешнеполитической практики идея «свобода-демократия» легко трансформируется в идею «свобода Америки», которая подразумевает не только право Америки быть сво­бодной, но и ее право свободно действовать. Внешняя политика администрации республиканцев в 2000-х годах выстраивалась в русле такого понимания свободы. В этом заключался идейный смысл политики односторонних действий.

4)                 Уверенность в самоценности «свободы-демократии» позволяет считать ее универсальным высшим благом. Идея «свободы действий» в со­четании с комплексом «исторического предназначения» позволяет формулировать миссию Америки нести «свет демократии» всему миру. Представление об оправданности американского превосходства дает возможность отбросить сомнения в уместности расширительных тол­кований прав и глобальной ответственности США. В результате взаи­модействия всех трех свойств американского политического характера формируется четвертая присущая ему чертаупоенность идеей демок­ратизации мира по американскому образцу.

При всей иронии, которую вызывает «собственническое» отноше­ние американцев к демократии, его стоит принять во внимание. На­пример, для того, чтобы отличать «обычное» высокомерие республи­канской администрации от характерной черты сознания американской нации. Причудливая, на первый взгляд, вера американца в почти маги­ческое всесилие демократизации для него самого не более необычна, чем российская почти природная тяга к «сильной, но доброй власти» и «по­рядку».

Американцам трудно понять, почему другие страны не хотят скопировать практики и институты, доказавшие свое преимущество в США. Стремление «обратить в демократию» против воли обращаемых (в Ираке и Афганистане) — болезненная черта американского миро­восприятия. Ирония по этому поводу вызывает в Америке недоумение или холодную отстраненность.

В отношении американца к демократизации много от религиознос­ти. Пиетет к ней связан с высоким моральным авторитетом, которым в глазах американца обладает проповедь вообще. Исторически протес­тантская миссионерская проповедь среди привезенных из Африки чер­ных рабов сыграла колоссальную роль для их интеграции в американ­ское общество через обращение в христианство. Демократизация мира приобретает черты сакральности в глазах американца, потому что по функции она родственна привычным формам «богоугодного» религи­озного обращения.

Повод для сарказма есть. Но и американцам кажется «природной то­талитарностью» россиян то, что сами мы предпочитаем считать естествен­ным своеобразием собственного культурно-эмоционального склада. Наш народ сформировался в условиях открытых пространств Евразии, на ко­торых Российское государство не могло бы выстоять, не занимаясь обес­печением повышенной военно-мобилизационной готовности своего на­селения. Постоянный настрой на нее сформировал у русских канон по­ведения, в соответствии с которым личная свобода соотносится с подчинением таким образом, что акцент делается на последнем.

Любопытна и другая параллель. Всемирное коммунистическое брат­ство и глобальное демократическое общество единственные светс­кие утопии, способные по мощи и охвату претензий сравниться с глав­ными религиозными идеологиями (христианство, ислам и буддизм). Но коммунизм оттеснен, а религии могут уповать лишь на частичную рес­таврацию былых позиций. Только демократизация остается вселенском идеологией, по-прежнему притязающей на победу во всемирно-исто­рическом масштабе.

Мышлению политической элиты США, как и любой другой страны, присущ элемент цинизма. Однако в вере американцев в полезность демократии для других стран много искренности. Поэтому она и не ли­шена заряда внутренней энергии, неподдельного пафоса, даже роман­тики подвига, которые помогают американцам убеждать себя в том, что, бомбя Сербию и Ирак, они «на самом деле» несут благо просвещения.

Демократизация фактически представляет собой идеологию амери­канского национализма в его своеобразной, надэтнической, государственнической форме. Подобную «демократизацию» США успешно выдают за идеологию транснациональной солидарности. Это упрек аме­риканским политикам и интеллектуалам. Но это и пояснение к харак­теру рядового американца. Он лишь отчасти несет ответственность за политику той властной группы, которую его голос, преломленный из­бирательной машиной, приводит к власти, но влиять на которую по­вседневно ему сложно, хотя и легче, чем россиянину влиять на российскую власть.

Не имея возможности в достаточной степени воздействовать на вне­шнюю политику, американский избиратель легко освобождает себя oт мыслей о «вине» за нее. Проблемы экономической политики и внут­ренние дела вызывают расхождения, но внешняя политика — предмет консенсуса. При видимости «раскола» в американском обществе из-за войны в Ираке полемика ведется на самом деле относительно тактики прорыва к победе: с опорой на собственные силы или в сотрудничестве с союзниками, при игнорировании ООН или при символическом взаи­модействии с ней. В главном — необходимости победить — демократы и республиканцы едины.

Такое отношение к войне с заведомо слабым противником не но­вость в американской истории. Но оно не новость и в истории советс­кой (Афганистан), французской (Алжир), британской (война с бурами) или китайской (война 1979 года с Вьетнамом). В 60-х годах прошлого века отношение американцев к вьетнамской войне тоже стало всерьез меняться только в канун президентских выборов 1968 года. Лишь тогда республиканская партия, добиваясь поражения демократов, сделала ставку на антивоенные настроения. За счет вброса денег в СМИ рес­публиканцы инспирировали обнародование сведений о потерях США во вьетнамской войне. Журналисты и владельцы новостных каналом располагали этими сведениями и прежде, но ждали момента для выпус­ка их в эфир и помещения на страницы печати.

5)                 Пятая черта американского мировидения — американоцентризм. Принято считать, что это китайцы помещают свою страну в центр Все­ленной. Возможно, когда-то так и было. Во всяком случае в маленькой, тесной Европе трудно было развить психологию «срединности» какого-то одного государства. Все европейские страны придумывали себе родословную на базе исторической памяти о двух Римских империях, империи Карла Великого и Священной Римской империи германской нации. Европейские государства ощущали себя скорее «частями», чем «центрами». Политический центр в «европейском мире» блуждал из одной страны в другую. Не удалось развить идею «мироцентрия» и Рос­сии, которая на протяжении истории безотрывно смотрела через свои границы — сначала на Византию, потом на Орду и, наконец, на Запад­ную Европу, отдавая силы преодолению «маргинальности», а не утвер­ждению «мироцентрия».

Долго не было американоцентризма и в США. Присутствовали изо­ляционизм и идея замкнуть на себя Западное полушарие, сделав его «американским домиком» («доктрина Монро»), Но посягательства на вселенский охват эти концепции не предполагали. Идея PaxAmericanaстала зреть в умах американских интеллектуалов после Второй мировой войны. Но тогда «мироцентрие» США оставалось мечтой. Ее реализа­ции препятствовал Советский Союз. Американоцентризм начал про­цветать лишь с распадом СССР.

Все, что из России, Германии, Японии и Китая кажется американ­ской экспансией, расширением сферы контроля США (в 1990-х годах — Босния, Косово, в 2000-х — Ирак, Афганистан), американцам таковым не представляется. Они полагают, что наводят порядок в «американском доме». Драма в том, что дом этот имеет странную конструкцию: у него «пульсируют» стены — то сжимаются, то раздвигаются. Снаружи они служат оградой вокруг территории США, ощетинившись кордонами на границе и жесткими процедурами выдачи виз. Изнутри — наоборот: если речь идет об американских интересах, масштабы которых безгранично разрастаются, до бескрайних пределов раздвигаются и стены «амери­канского дома».

При прочтении любого внешнеполитического документа США оче­видно: сферой американских интересов в Вашингтоне считают весь мир. Никакой другой стране, согласно американским воззрениям, не пола­гается иметь военно-политические интересы в Западном полушарии, Северной Америке и даже на Ближнем и Среднем Востоке. Американ­цы терпят факт наличия у России и Китая собственных стратегических интересов в непосредственной близости от их границ. Но попытки Москвы и Пекина создать там зоны своего исключительного влияния воспринимаются Вашингтоном как противоречащие его интересам. Принцип «открытых дверей в сфере безопасности» распространяется на весь мир... за исключением тех его частей, которые США считают для этого «неподходящими».

Картина интересов США предстает в виде трех отчасти взаимопере- секающихся зон.

Первая совпадает с контурами Западного полушария — это «внутренний дворик» США и вопло­щает интересы безопасности США.

Вторая охватывает нефтяные регионы — Ближний и Средний Восток и Каспий с выходом в Центральную Азию и воплощают потребности экономичес­кой безопасности.

Третья с запада охватывает Европу, «подпирая» Европейскую Россию, а с востока — Японию и Корею, «обнимая» Китай и Индию, и воплощает старые и новые сферы фактической страте­гической ответственности Соединенных Штатов.

Обычно американцы поглощены внутренними делами — социально-бытовыми, преступностью, развлечениями, затем — экономикой, наличием рабо­чих мест, выборами, политическими интригами и скандалами. Внешнеполитические сюжеты для них второстепенны за исключением ситу­аций вроде войны в Ираке. Но и такая война — вопрос для американца внутренний. Соль новостей из Ирака — это не страдания иракцев, а вли­яние войны на жизнь американцев: сколько еще солдат может погиб­нуть и вырастут ли цены на бензин?

Представления о географии, истории, культурных особенностях внеш­него мира не очень занимают американцев. Все, что не является американским, значимо лишь постольку, поскольку способно с ним соперни­чать.

США уделяют больше внимания тем странам, отношения с которы­ми у них хуже. Опасаются Китая? Госбюджет, частные корпорации, благотворительные организации тратят огромные деньги на изучение КНР. Вспыхнули разногласия с Парижем из-за Ирака? В Америке создаются центры по изучению Франции. Ким Чен Ир стал угрожать ядерной про­граммой? В течение одного года американцы издают около 20 плохих и очень плохих книг по КНДР — больше, чем о России за три года.

Сам факт, что Россия почти не упоминается в американских СМИ, а средства на ее изучение сокращаются — признак того, что о «россий­ской угрозе» в Вашингтоне не думают. Между тем американские поли­тологические школы изучения России, никогда не отличавшиеся глу­биной исследования, находятся в состоянии кризиса, сравнимого лишь с упадком американистики в Российской Федерации.

2.      Представления об оптимальных отношениях с Россией

Американское руководство предпочитает вести переговоры с пози­ции гласного или негласного проецирования силы, считается с силой и всегда использует ее — в той или иной форме — как дипломатический инструмент. Этот набор характеристик распространяется на обе версии американской политикиреспубликанскую и демократическую.

Между двумя партиями есть разница. Демократы считают приме­нение силы крайней мерой. Республиканцы готовы применять ее без колебаний, по собственному произволу, если не отдают себе отчета в том, что им может быть оказано противодействие сопоставимой разру­шительной силы. Страх перед ядерной войной с СССР умерял пыл рес­публиканцев в 1950-х годах. Отсутствие опасений в отношении России придали смелости американским администрациям после 1991 года.

Как вести себя с таким важным партнером, как США? Ответ замыс­ловат. Если Россия в самом деле намеревается стать партнером/союз­ницей Америки, она должна стремиться быть как можно сильнее, но при этом не представлять угрозы для Соединенных Штатов. Иначе со­трудничество с ней не будут воспринимать всерьез. Слабая Россия для союза с Вашингтоном бессмысленна, а для роли сателлита слишком тяжела.

Необходимо осуществить второй этап реформы экономики, преодо­леть ее исключительно нефтегазовый характер, провести модернизацию оборонного потенциала и реформу вооруженных сил, принять меры по усилению государства на основе рационализации при одновременном укреплении демократических устоев политической системы. Отказ России от мысли построить жизнеспособную демократическую модель — аргумент в пользу оказания давления на нее.

Другое дело — какое место даже для умеренно сильной (и «умерен­но демократической») России угадывается в американской картине мира. В истории внешней политики США можно отыскать десятки ва­риантов партнерств с разными странами — от Великобритании, Франции, Канады или императорской России до Китая (между мировыми войнами), Филиппин, Австралии, Японии или Таиланда. Однако аме­риканская традиция знает всего два случая равноправного партнер­стваэто союз США с Россией в пору «вооруженного нейтралитета» Екатерины II и советско-американское сотрудничество в годы борьбы с нацизмом.

Больше Соединенные Штаты на равных ни с кем не сотрудничали. Американское партнерство — это альянс сильного, ведущего, с менее сильным, ведомым. Но такое понимание дружбы плохо сочетается с российскими представлениями о союзе как о договоре равных или до­говоре сильного с менее сильным, в котором роль ведущего отводится России. Мы слишком похожи на американцев; чтобы нам было легко дружить. Россия стремится стать сильнее, надеясь с большей уверенно­стью заговорить с иностранными партнерами. США хотели бы видеть Россию умеренно сильной и ничем не угрожающей, но были бы против уравнивания ее голоса с американским.

Можно представить себе несколько вариантов «особых отношений» между Россией и США. Вариант под условным названием «Великая Фран­ция» отчасти реализуется сегодня. Россия, как и Франция при президен­те Шарле де Голле, поддерживает США в принципиальных вопросах: борь­бе с терроризмом, нераспространении оружия массового уничтожения и соответствующих технологий, предупреждении ядерного конфликта меж­ду Пакистаном и Индией. Одновременно, и тоже как Париж времен де Голля, Москва не разделяет подходов США к региональным конфлик­там — на Ближнем Востоке и в Северо-Восточной Азии. В отличие от Франции, однако, Россия не связана с США договором союзного харак­тера и формально строит свою оборонную стратегию на базе концепций, не исключающих конфликта с Соединенными Штатами.

Вариант «либерального Китая» не имеет аналогов в реальности, но может возникнуть, если между Россией и США станет нарастать отчуж­дение, вызванное, например, односторонними действиями США в Цен­тральной Азии или в Закавказье, которые Москва сочтет враждебными. Это не будет автоматически означать возобновления конфронтации, но повысит вероятность сближения России с Китаем.

Двусмысленность американского военного присутствия у западных границ КНР в сочетании с неясностью ситуации вокруг Тайваня трево­жит Пекин. Ни Россия, ни Китай не хотят противостояния с США, но их сближают подозрения, которые вызывает «неопределенность» целей американской стратегии в Центральной Азии. Вариант «либерального Китая» в лице России не напугает США. Он может оказаться для Ва­шингтона приемлемым (если не привлекательным) при условии уверен­ности американской стороны в том, что Пекин и Москва не вступят в полномасштабный союз с целью противодействия США.

Возможно, в идеале для американского восприятия подошел бы ва­риант «Россия в роли более мощной Британии». С одной стороны, дру­жественная страна, к тому же снабжающая США нефтью. С другой — достаточно сильная держава, способная оказать поддержку американ­ской политике в глубине материковых районов Евразии, там, где Со­единенные Штаты настроены расширить свое влияние. Однако нет уве­ренности, что этот вариант импонирует российскому руководству, если принять во внимание «ведомый» характер британской политики, под­рывающий ее авторитет даже в глазах европейских соседей.

Компромиссным вариантом оказалось бы сочетание элементов пер­вого и третьего сценариев. Россия — страна, развивающая, как и Вели­кобритания, отношения с США независимо от отношений с Европей­ским Союзом, но одновременно менее покладистая, чем Великобрита­ния, и более упорная, как Франция в отстаивании своих позиций.

При данном варианте разумной была бы политика «уклонения от объятий» Евросоюза и НАТО. От форсирования дружбы с первым — ввиду его стремления в последние годы мешать сближению России с Вашинг­тоном. От сотрудничества со второй — в силу неопределенности перс­пектив такого сотрудничества. Как инструмент обеспечения безопасно­сти только на евроатлантическом пространстве, НАТО перестала пред­ставлять для США ценность. Трансформация альянса — с точки зрения американских интересов — предполагает его отказ от роли исключитель­но европейской оборонной структуры и приобретение им военно-поли- тических функций в зонах Центрально-Восточной Азии и Большого Ближнего Востока, то есть в бывшем Закавказье и бывшей Средней Азии. Если эта трансформация состоится, Россия как геополитически ключе­вая держава региона окажется в более благоприятных условиях для вступ­ления в НАТО. Если подобной трансформации не последует, роль этой организации будет еще более маргинальной и для России не будет иметь смысла придавать ей слишком большое значение.

Зачем Россия нужна Соединенным Штатам? Мы привыкли думать о своей стране в основном как о ядерной державе. Своей «нефтяной идентичности» мы стесняемся: неловко вписывать себя в один ряд с Саудовской Аравией, Кувейтом, Катаром, Венесуэлой и Нигерией.

Теоретически американцы нашу ядерную сущность признают и отрицать не собираются. Однако для политиков-практиков, особенно среднего и более молодого поколений, Россия — это прежде всего круп­нейший мировой экспортер энергоресурсов, который при всем при том обладает еще и ядерным потенциалом. То есть никакая не «Верхняя Вольта с ракетами», а страна, обладающая сдвоенным потенциалом энер­госырьевого и атомного оружия.

Переговоры о контроле над вооружениями вернутся в повестку дня встреч российских и американских лидеров. Но это случится позже, когда к ним присоединятся Китай и, возможно, лидеры других госу­дарств, если продолжится пока необратимый распад все еще действую­щего режима нераспространения ядерного оружия. Тогда откроются новые возможности для российско-американского совместного манев­рирования в военно-стратегических вопросах.

Это не значит, что России не надо совершенствовать свой ядерный потенциал. Но это означает, что в обозримой перспективе попытки вер­нуть Вашингтон к ведению дел с Москвой с упором на переговоры о контроле над вооружениями обрекают российскую дипломатию на зас­той. Ядерный потенциал России обеспечивает ей пассивную стратеги­ческую оборону. Будущее активной дипломатии — в сочетании энерге­тического оружия в наступлении и ядерного в самозащите. В мире нет больше ни одной ядерно-нефтяной державы. А потенциально таковой могут стать только Соединенные Штаты.

США изучают нефтегазовые перспективы России с различных то­чек зрения.

Во-первых, с точки зрения ее собственного экспортного по­тенциала (нефть Коми и газ Сахалина);

во-вторых, способности Рос­сии препятствовать или не препятствовать Америке в налаживании им­порта из пояса месторождений поблизости от российских границ — на Каспии прежде всего, в Казахстане и Азербайджане;

в-третьих, ввиду возможности влиять на новых импортеров российской нефти — Китай и Японию (нефть и газ из Восточной Сибири).

Ядерный фактор работа­ет, скорее, на воспроизводство подозрений США в отношении России, нефтянойбольше на повышение конструктивного интереса к ней.

Другие факторы проявления Америкой внимания к России тоже делятся на условно негативные и позитивные.

К негативным факторам относится спо­собность Москвы дестабилизировать обстановку в государствах, важных для производства нефти и ее транспортировки на Запад, — Азербайд­жане, Казахстане и Грузии, а также способность вернуть себе домини­рующие позиции в Украине. Последнюю Вашингтон рассматривает в качестве новой транзитной территории, которая позволит обеспечить расширение военно-политических функций НАТО на новые фактичес­кие зоны ответственности альянса вне Европы.

К позитивным факто­рам относится способность России оказывать поддержку США, напри­мер, в борьбе с радикалами-исламистами в Большой Центральной Азии (от Казахстана до Афганистана и Пакистана), а может быть, со време­нем отчасти служить противовесом Китаю.

3.      Особенности американской школы изучения российской политики

В США Россию изображают то страной «неудавшейся демократии» и авторитаризма, то просто отстающим в демократизации государством, способным или быть полезным Соединенным Штатам, или нанести ущерб американским интересам и поэтому тоже достойным внимания. Сохраняется высокомерное отношение к России, как к дежурному маль­чику для битья. Призывы «потребовать от Кремля...», «сказать Медве­деву/Путину...», «напомнить, что США не потерпят (позволят, допус­тят)...» — к таким фигурам речи прибегают и демократы, и республи­канцы. Поводы одни и те же: ситуация вокруг Южной Осетии, отношения России с Украиной, внутриполитические шаги, нежелание Москвы поддерживать авантюру в Ираке или согласиться с попытками Вашингтона повторить ее сценарий в Северной Корее и Иране.

Правда, подобные выходки со стороны США имеют место и по от­ношению к другим странам — например, в связи со вспышками разно­гласий с Францией или Японией. Разница в том, что японское лобби в Америке — одно из самых мощных, да и людей, симпатизирующих Франции, достаточно. Напротив, признаков ведения систематической деятельности в пользу России в США почти не наблюдается. Россий­ское государство на эти цели денег тратить не хочет, а крупный россий­ский бизнес, в отличие от японского, тайваньского, корейского и фран­цузского, поступает как раз наоборот, лоббируя свои интересы в Рос­сии при помощи нагнетания за рубежом антироссийских настроений.

Какая из российских нефтяных фирм вложила средства в исследо­вания России, проводимые, например, в Институте Гарримана (Нью-Йорк), в Школе Генри Джексона (Вашингтонский университет в Сиэтле) или в Центре евразийских исследований Университета Джонса Гопкинса в Вашингтоне? Не удивительно, что на многих конференциях, посвя­щенных России, в США продолжают говорить об «авторитарных и нео-имперских тенденциях».

Правда, в последние годы американские политологи-русисты стали больше читать по-русски. Но контраст очевиден: в России рукопись книги о США с указанием малого количества американских источников просто не будет рекомендована к печати, а диссертацию по американистике, две трети сносок в которой не будут американскими, не пропустят оппоненты. В США — иначе. В советские времена американцы находили извинительным не читать русские книги, говоря, что все, публикуемое в СССР, — пропаганда. Те немногие американские работы о советской общественно-политической мысли, которые выходили тогда, являют собой стандарт аналитической беспомощности. Исследуя состояние умов в Советском Союзе, американские авторы до середины 1980-х годов ссылались лишь на решения съездов КПСС и труды советских официальных идеологов, не улавливая сдвигов, которые проявлялись в советской политической науке в виде массы осторожных, но вполне ревизионистских книг и статей. В результате американская полито­логия проспала и «перестройку», и распад СССР.

С тех пор в России изданы десятки новых книг и напечатаны сотни статей, представляющих плюралистичную палитру мнений авторов новой волны. И что? За редким исключением (Роберт Легволд, Брюс Пэррот, Блэр Рубл, Фиона Хилл, Гилберт Розман, Эндрю Качинс, Клиффорд Гэдди, Марк фон Хаген и Майкл Макфол) американские политологи, пишущие о российской политике, читают русские публикации лишь от слу­чая к случаю. Сноски на русскоязычные источники и литературу в аме­риканских политологических работах авторов старшего поколения — исключение, а не правило. Они не составляют и трети справочного аппарата. Только в публикациях молодого поколения американцев можно найти достаточное число ссылок на русские источники и прессу.

На что же ссылаются маститые американские политологи?Во-пер­вых, американцы предпочитают цитировать друг друга.Во-вторых, ис­пользовать материалы газет, выходящих в Москве на английском язы­ке, будто не зная, что эти тексты рассчитаны на зарубежного читателя, и россиянин их обычно не читает и не испытывает на себе их влияния. В-третьих, они ссылаются на книги на английском языке, написанные русскими авторами по заказам американских организаций. Работы этой категории авторов тоже предназначаются американской аудитории и в минимальной степени характеризуют российскую политико-интеллектуальную ситуацию. За свои деньги американцы получают от русских авторов те выводы, которые хотели бы получить. Каков коэффициент искажения подобного рода «научных» призм?

США — страна, которая, используя исторический шанс, стремится на максимально продолжительный срок закрепить свое первенство в международных отношениях. Это ключ к пониманию американской политики. Опасность заключается в том, что Соединенные Штаты чув­ствуют себя вправе применять любые инструменты, включая наиболее рискованные. Остановить продвижение США по этому пути вряд ли может внешняя сила, если иметь в виду другие страны и их коалиции. Иное дело, что международная среда, природа которой сильно меняет­ся под влиянием транснационализации, способна еще не раз резко ос­ложнить воплощение в жизнь американской стратегии глобального ли­дерства.

Смысл идущих в России дебатов вокруг вопроса о перспективах рос­сийско-американского сближения состоит в выработке оптимальной позиции в отношении не столько самих Соединенных Штатов, сколько той непосильной, если верить истории, задачи, которую они гордо и, возможно, неосмотрительно на себя возложили.

Глобальную мощь Америки невозможно рассматривать и вне кон­текста ее внешней политики. Но в то же время планета выигрывает от готовности США нести на себе груз таких мировых проблем, как нерас­пространение ядерного оружия, борьба с наркобизнесом, ограничение транснациональной преступности, упорядочение мировой экономики, решение проблем голода и пандемий и, наконец, ограничение потен­циала авторитаризма национальных правительств.

Когда полвека назад Джордж Кеннан, «человек, который придумал сдерживание», писал свою статью, он пылко ненавидел советский строй и силился сочувствовать нашему народу. Россиянам в основном симпатичны американцы, и нам трудно ненавидеть американский строй по очевидной причине: современный российский строй, казалось бы пропитанный обоснованным раздраже­нием против США, в главных чертах, в сущности, моделируется по аме­риканскому образцу. Это не случайно и не во всем плохо. Это важней­шая черта современной российской жизни, пронизывающая полити­ческие дебаты в России.

Литература

Современная мировая политика: Прикладной анализ / Отв. ред. А.Д.Богатуров. М.: Аспект Пресс, 2010. С.356-369.