Тема 5. Технология конструирования политического мифа

1.      Мифология власти и массы

Любая власть, независимо от типа и характера государства, от степени, форм и методов влияния на общественные – экономические, социальные и политические – процессы, стремится к максимально возможному контролю над общественным сознанием, к достижению максимальной лояльности своих граждан, и готово использовать для этого любые, имеющиеся в ее распоряжении средства. Ведь без поддержки общества, без благоприятного для власти общественного мнения она неизбежно обречена. И мифы здесь играют далеко не последнюю роль.

Современная социальная и политическая мифология изучает:

Ø  мифы, создаваемые в общественном сознании обществом и властью о Власти, ее различных структурах и отдельных представителях, о роли Власти, ее значении, функциях, взаимоотношениях с обществом и другими государствами, проявляющихся в определенных социальных условиях и выраженных в конкретных политических действиях;

Ø  стихийные и сознательные способы формирования социальных и политических мифов, создаваемых как «сверху» - самой властью, так и «снизу» - в народных массах;

Ø  социальные, политические и культурные процессы, влияющие на формирование социальных и политических мифов и их проникновение в сознание и «подсознание» масс.

Чтобы понять, как происходит формирование и распространение социальных и политических мифов, как они овладевают общественным сознанием и «подсознанием», следует учитывать такой своеобразный феномен как психология масс, специфику восприятия ими власти и социально-политических процессов в целом.

Роль «народных масс» в общественной жизни на протяжении двух последних столетий возросла настолько, что вынудила ученых и политиков заговорить о наступлении «века толп». Главная черта его - замена сознательной деятельности индивидов «бессознательной деятельностью толпы», руководствующейся в своих действиях не разумом, но чувствами, мифологизирующей и прошлое, и будущее, и настоящее, основывающей свое поведение на иллюзиях и предрассудках. Учитывая, что новые политические истины, возможно, будут основываться на истинах психологических, важность этого раздела социальной философии существенно возросла. Ей посвятили свои работы многие выдающиеся философы и психологи, такие как Г. Ле Бон, Х. Ортега-и-Гассет, З. Фрейд, К. Юнг, Э. Канетти, Г. Блуммер, С. Московичи и другие.

Проблема отношений мифологии власти и психологии масс – одна из них. Процесс мифологизации власти и ее политики есть непрерывный, естественный и закономерный процесс в любой политической системе, и игнорировать его никакой власти нельзя. В противном случае этот процесс будет неуправляем и просто пройдет без ее участия. А это опасно не только для стабильности власти, но и самого общества. Оно должно быть в глазах общества справедливым и добродетельным. И не ради справедливости и добродетели, но ради лояльности и почитания.

Едва возникнув, государство взяло на себя функции Бога в обществе, а взамен потребовало от него своего обожествления, постепенно отрабатывая различные способы и ритуалы обожания, почитания и любви. Всякая власть с первобытных времен стремится выглядеть священной, выстраивая свои основы на религии, на вере, на утверждении, что она есть политическая эманация[1] Бога, практическая реализация его земных дел. А потому и в древние времена лозунг «Кесарю кесарево..» был для власти не выгоден, неудобен и даже опасен. Не только кесарю кесарево, но и Божье.

Власть нуждалась в своем обожествлении и прилагала для этого немалые усилия, так как это был вопрос даже не «удобства», не выгоды Системы, а ее практического выживания. Ей надо было обезопасить себя от общественного мнения, создав иллюзию исключительности, божественности, неподсудности, обращаясь к народной вере, традициям и чувствам, к историческим мифам, в которых власть и народ составляли бы одно целое, устремленное в светлое будущее.

Так формировался культ Государства, культ Системы, наиболее ясно и четко выраженный Гегелем как «шествие Бога в мире». Уже в силу своей утвержденной культом божественности власть становилась носителем высшей нравственности, по которой должны были существовать и подчиненные ей массы. Это совсем не означало, что государство действовало и действует в соответствии с «Нагорной проповедью». Это означает, что нравственным для общества и государства является все, что принесет им пользу (или создает видимость таковой), чтобы каждый шаг, каждое действие, каждый поступок государства должны восприниматься как добро и благодеяние; и приниматься желательно не умом, а сердцем, не разумом, но чувством. А там, где этого добиться не удавалось, Система слабела и распадалась.

Отсюда становится ясно, что процесс мифологизации власти является важным компонентом в ее постоянной борьбе за выживание. Чтобы в этой борьбе выжить, государство должно постоянно, всеми доступными ей средствами, воздействовать на тех, от кого зависит ее существование, тем в большей степени, чем эта зависимость сильнее. Одна из главных целей этого воздействия - формирование общественного сознания в максимально благоприятном для власти свете.

Иными словами речь идет о постоянной, ни на минуту не прекращающейся, психологической войне, как внутри государства, по отношению к собственному населению, так и за его пределами. В известном смысле можно говорить о «войне всех против всех», - уходящей вглубь веков. В том числе, войне против своего собственного народа. И не потому, что народ – враг, но потому, что в какой-то решающий момент для власти он может стать таковым; потому что, несмотря на свою кажущуюся пассивность, он может из объекта постоянного воздействия Системы стать главным фактором ее разрушения. Чтобы добиться своих целей государство пытается влиять на поведение людей всеми возможными средствами, убеждая, обольщая, запугивая, всячески воздействуя на их чувства, мысли и убеждения.

В конечном счете, каким бы не было наше отношение к характеру политики существующей власти, главное в ней – результат. Поэтому нравственность, как и раньше, целиком подчинена конкретным практическим целям и интересам, а разговоры о честности «своих» и подлости и вероломстве «чужих» являются частью политического этикета. Современные дискуссии об «абсолютной аморальности» Советской власти – тому пример.

Создавая свои мифы, Советская власть не была оригинальна, и в этом смысле продолжала былые традиции всех предшествующих ей государств. С первых же дней существования, ею насаждались идеи, которые, опираясь на определенные мечты, чаяния, осознанные и подсознательные желания масс, могли стать основой формирования нового «социалистического» мировоззрения.

Идеи, обрастая образами и символами, становились мифами, на которых новая советская Система держалась много лет. Позже, когда она начнет распадаться, эти мифы будут названы «химерами большевизма», «болезненными видениями», «догматизмом утопии», «бредом Вождя», «идеями политического цинизма», «светской религией», «воплощением пороков», «бесовским, греховным наваждением» и т. п. Хотя главная проблема Советской власти заключалась не в отсутствии в ней добродетелей, а в ее слабости. Она уже была не способна выдвинуть и распространить новые идеи, сформировать в соответствии с изменившимся миром новые иллюзии и увлечь ими массы. Она перестала быть «своей», и потому, в конечном итоге, пала. Для этого нужны были другие мифы, построенные на иной основе и идеологии, мифы, делающие прошлое и будущее средством новой борьбы за власть.

Советская система потерпела крах, но изучение ее мифотворчества позволяет понять многие политические и социальные процессы, происходящие в обществе сейчас. Ее опыт воздействия на массы, равно как и опыт других тоталитарных и авторитарных режимов, активно используется властью во многих, в том числе и демократических странах. И надо сказать, современные демократические режимы или претендующие на звание таковых оказались способными учениками тех систем, с которыми они боролись и которые продолжают целенаправленно осуждать. Осуждение ведется настолько искренне и тотально, что мы невольно поддаемся его обаянию, не замечая, что тоталитаризм, меняя свои структуры и формы, используя новые информационные технологии, все более проникает в современную жизнь, только уже на иной, демократической, основе. Его воздействие уже не кажется таким примитивным, прямолинейным, однообразным и жестким, поскольку происходит в более мягких, щадящих формах, подаваемых не прямо, а косвенно, как бы по касательной, и потому не вызывающих внутренний протест. Интенсивность его при этом значительно возросла, а мифы стали гибче и разнообразнее. Но сущность мифотворчества, его цели и принципы при этом нисколько не изменились.

Главным объектом мифотворчества власти являются прошлое и будущее. Именно через них осуществляется доступ в подсознание масс. И здесь возможности Системы практически не ограничены. Государство, по выражению А.И.Герцена, подобно «обратному проведению», меняет не настоящее, а прошлое, в соответствии с тем, каким бы хотело его видеть и использовать. Именно поэтому, история, как отражение прошлого в умах людей, как концентрированный коллективный опыт, как устоявшееся, доведенное до образов и символов, представление, уже есть миф - миф, нередко воспринимаемый обществом, реальнее любой существующей реальности. И значимость его трудно переоценить.

Особую значимость приобрела мифологизация прошлого в тоталитарных государствах. «Отлаженное вранье, ставшее привычным в тоталитарном государстве, отнюдь не временная уловка военной дезинформации, что бы там порой не говорили, - писал Джордж Оруэлл. – Оно лежит в самой природе тоталитаризма, и будет существовать даже после того, как отпадет нужда в концентрационных лагерях и тайной полиции. Среди мыслящих коммунистов имеет хождение негласная легенда о том, что, хотя сейчас Советское правитель­ство вынуждено прибегать к лживой пропаганде, судебным ин­сценировкам и т. п., оно втайне фиксирует подлинные факты и когда-нибудь в будущем их обнародует. Мы, думаю, можем со всей уверенностью сказать, что это не так, потому что подоб­ный образ действий характерен для либерального историка убежденного, что прошлое невозможно изменить и что точ­ность исторического знания — нечто самоценное и само собой разумеющееся. С тоталитарной же точки зрения историю надле­жит скорее творить, чем изучать. Тоталитарное государство, — в сущности, теократия, и его правящей касте, чтобы сохранить свое положение, следует выглядеть непогрешимой. А поскольку в действительности не бывает людей непогрешимых, то нередко возникает необходимость перекраивать прошлое, чтобы дока­зать, что той или иной ошибки не было или что те или иные воображаемые победы имели место на самом деле. Опять же всякий значительный поворот в политике сопровождается соответствующим изменением в учении и переоценками видных исторических деятелей. Такое случается повсюду, но в обществе, где на каждом данном этапе разрешено только одно-единственное мнение, это почти неизбежно оборачивается прямой фальсификацией. Тоталитаризм на практике требует непрерывного переписывания прошлого и, в конечном счете, вероятно, потребует отказа от веры в самую возможность существова­ния объективной истины».

Вероятнее всего, эти черты свойственны в той или иной мере любому государству, в том числе и «либеральному». Просто в тоталитарном режиме это явление ярче выражено и более заметно. Вместе с тем, проблема мифологизации власти в глазах Оруэлла грешит односторонностью, ибо сводится лишь к «отлаженному вранью», что не учитывает природы мифа и всего того, что его порождает. Оруэлл показывает, кто и как воздействует, но сам объект воздействия – народные массы – и характер их взаимодействия им полностью игнорируется. Ведь мифы создаются не только в соответствии с характером и политикой Системы, но и в соответствии с желанием и уровнем развития управляемых ею масс.

Значение прошлого для мифологизации власти неоценимо. Оно становится источником ее обожествления, определяя харизму Системы и ее Вождя – харизму, которая, по определению Макса Вебера, есть великая революционная сила эпох, связанных с традицией. Исторические мифы призваны реализовать «соблазн ностальгии», улучшив историю по принципу «как было и как вспомнилось», возрождая и возвращая знакомые массе образы, вынуждая ее мыслить в одном, строго определенном, привычном для нее ключе. «Улучшение» истории происходит за счет избегания в ней отрицательного, неприятного, невыносимого, и вспоминания выигрышных аспектов, работающих на данную власть, делающих ее носительницей определенных традиций, преемницей дела тех, кто в глазах масс боролся за их коренные интересы, «подлинным» гарантом того, что дело их будет продолжено и доведено до победного конца. И в данном случае совсем не важно, что было в истории на самом деле. Главное, что чувствуют, вспоминая это, народные массы.

Задача власти в данных условиях – придать чувствам масс соответствующее направление, а сделать это без мифологизации прошлого нельзя. Мертвые, пролитая ими кровь, память о них, становятся неоспоримым аргументом, оружием, способом единения массы и Вождя, оплотом новой Системы, трамплином ее в будущее. Благодаря этому у Системы появляется, возможно, самый сильный и авторитетный союзник, позволяющий контролировать и направлять массы в нужном направлении, создавая иллюзию, что она это делает сама. Прошлое, таким образом, есть «продукт воображения», который проецируется на настоящее, чтобы контролировать его и менять будущее. Что касается отношения к будущему, то для Власти здесь главное вовремя давать такие обещания и выдвигать такие лозунги, которые можно было бы забыть и обновить, подчинив одной основополагающей идее великого и счастливого будущего.

Не большевики придумали и первыми стали использовать будущее как средство борьбы за власть. В основу их учения легли, по мнению Бердяева, мессианская идея о будущем земном рае, ради которого неизбежны жертвы в настоящем, и ее светский вариант – учение о прогрессе, обоготворяющем будущее за счет прошлого и настоящего. Им оставалось лишь уточнить, что земное блаженство возможно лишь при социализме, и «научно» это обосновать, используя в качестве носителя мессианской идеи не народ, не нацию, а рабочий класс. Мессианское сознание и «неутолимая жажда будущего» должны были сделать остальное.

Став для миллионов людей альтернативой христианству, марксизм оказался и своеобразным его отражением, предрекая «наступление Царства Божия на земле». Именно поэтому их приход в мир был одинаков – через жертвенность и волю к чуду, являвшихся лучшей пищей для Великого Мифа о грядущем человеческом счастье, мифа о золотом веке, земном рае, коммунизме. «Счастлив тот, кто навеет человечеству сон золотой...». У большевиков это почти получилось. И не потому, что они сделали жизнь лучше, но потому, что улучшали. О том, насколько им удалось осчастливить советских людей, можно судить по искренним и нередко талантливым песням и стихам довоенной советской поры: «Мудростью Партии путь озаренный нас к торжеству коммунизма ведет»; «Мы – коммунисты правдой сильны своей. Цель нашей жизни – счастье простых людей!»; «Погляди – поет и пляшет вся Советская страна»; «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»; «Будет людям счастье, счастье на века. У Советской власти сила велика».

Ясно, что эти песни и стихи отражали не реальную жизнь, которая была тогда везде очень тяжела, а состояние людей, желающих быстрых и значимых перемен к лучшему. «Жить стало лучше, жить стало веселей», - утверждал И. Сталин, и, слушая его, люди верили, что эти перемены в скором времени настолько изменят их жизнь, что наступит всеобщее изобилие, и увидят они «молочные реки и кисельные берега» коммунизма. Тем более что вожди неоднократно утверждали, что коммунизм уже близок, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», что нужно еще одно усилие, один рывок, несколько лет напряженного труда, и всеобщее счастье станет явью.

По мере перенесения сроков наступления коммунизма, настороженность населения возрастала. Но и она базировалась не на принципиальном неверии в достижимость коммунизма. Сомнению подвергалась не политика Партии в целом, а лишь отдельные «ошибочные» действия ее лидеров, пришедших к власти после Ильича. Если бы Ленин был жив, - считали в народе, - мы бы уже жили при коммунизме. И это был очередной «народный» миф.

Подобные заблуждения строились на известном утверждении В.И. Ленина, сделанном в речи на третьем Всероссийском съезде комсомола, что «поколение, которому теперь 15 лет… через 10 – 20 лет будет жить в коммунистическом обществе». Люди в это верили, хотя даже самые элементарные расчеты показывали, что советская экономика, несмотря на невероятное напряжение, была не в состоянии в течение нескольких ближайших десятилетий создать необходимые для наступления коммунизма условия. Но разве массы нуждались в логике и расчетах? Мечты подавили все. Массы не воспринимали голос разума и жаждали быть обманутыми. Чего же удивляться, что это произошло?

«Как же не удивляться, - писал известный французский исследователь Рене Генон, - когда видишь, сколько мошеннических трюков, даже самых грубейших, с легкостью удается внушить толпе, и как, напротив, трудно потом вывести ее из заблуждения? “Vulgus vult deсipi” (“Толпа хочет быть обманутой”), как говорили уже древние в «классическую» эпоху; и всегда, несомненно, найдутся люди, хотя их никогда не было так много, как в наши дни, расположенные добавить: «Ergo decipiatur» («Следовательно, будем обманывать»!».

Масса жаждет быть обманутой, поскольку для нее это, нередко, единственный способ возвыситься, оправдаться, самоутвердиться, а, возможно, и очиститься кровью своих прежних кумиров и вождей. Она жаждет быть обманутой, но не хочет признаваться в этом даже тогда, когда для новых поколений обман становится очевидным.

Что касается советских вождей, то они, как Робеспьер, верили в то, что говорили, но, будучи заложниками своей Цели, не упускали из вида другую цель и использовали «социальные вожделения» масс, чтобы в борьбе за воплощение Великой Утопии максимально укрепить свою власть. И марксизм подходил для этого лучше всего.

Став в глазах общества альтернативой и наследником христианства, марксизм, в его российском варианте, превратился в то, что французский исследователь Густав Лебон назвал религиозным чувством толпы. «Это чувство характеризуется очень просто: обожание предполагаемого верховного существа, боязнь приписываемой ему магической силы, слепое подчинение его велениям, невозможность оспаривать его догматы, желание распространять их – вот главные черты этого чувства. Относится ли это чувство к невидимому Богу, к каменному или деревянному идолу, или к герою, к политической идее, - с того самого момента, как в нем обнаруживаются вышеуказанные черты, оно уже имеет религиозную сущность… Толпа бессознательно награждает таинственной силой политическую формулу или победоносного вождя, возбуждающего в данный момент ее фанатизм… Толпа не хочет более слышать слов «божество» и «религия», во имя которых она так долго порабощалась, но никогда еще она не обладала таким множеством фетишей, как в последние сто лет, и никогда не воздвигала столько алтарей и памятников своим… божествам».

Анализируя это явление, Лебон пришел к выводу, что «…толпа нуждается в религии, так как все верования, политические, божественные и социальные, усваиваются ею лишь в том случае, если они облечены в религиозную форму, не допускающую оспариваний. Если бы было возможно заставить толпу усвоить атеизм, то он выразился бы в такой же пылкой нетерпимости, как и всякое религиозное чувство, и в своих внешних формах скоро превратился бы в настоящий культ».

Последующие десятилетия показали, что в данном вопросе Г. Лебон оказался абсолютно прав. С победой Советской власти массы в России не отказались от веры. Они лишь поменяли ее предмет, восприняв учение о коммунизме, как новую религию, провозгласившую скорое наступление рая на земле. Для большей убедительности обоснования грядущего счастья была использована наука, сражавшаяся, по выражению Оруэлла, «на стороне предрассудка».

Так теория стала идеологией, идеология обратилась в религию, а религия переросла в Миф. Но мифам, в которые верят, свойственно сбываться, хотя в реальности они оказывались совсем иными, чем думали те, кто в них верил. В действительности прошлое и будущее оказывались лишь пьедесталом для настоящего в лице господствующей в обществе Системы. И возводили ее туда народные массы. Опьяненные социальными иллюзиями и мечтами, они делали это каждый раз, ликуя, чтобы потом опять убедиться, что все их надежды – обман.

Массам суждено обманываться и самообманываться постоянно. Ведь они руководствуются не разумом, а мыслят, грезят, пленяются мифами, создаваемыми ими и для них. Мифами, формируемыми Властью, Системой и ее вождями. Мифами, основанными на устойчивости прошлых мыслей и чувств, которые, возвращаясь, затуманивают их ум грезами былой, нередко, иллюзорной славы. Вот почему говорят, что «разум – это приговор политике, а политика – могила разума». Ее механизм в значительной степени определяется мифическим мышлением масс, основанным на «коллективном бессознательном».

Таким образом, видно, что именно в психологии масс следует искать основные причины живучести и источники развития современной социальной и политической мифологии. Именно она, ее характер и особенности, определяет процесс мифологизации власти в каждом конкретном обществе и государстве. И без дальнейшего изучения этого процесса, без ясного понимания его влияния на психологию и социальное поведение масс общество не сможет определить и выработать так необходимую модель его взаимоотношения с властью и максимального контроля над ней.

2.      Техника современных политических мифов Э.Кассирера

Если мы попытаемся разложить наши современные политические мифы на их составные части, то обнаружим, что они не содержат ни одной новой черты. Все они были уже достаточно хорошо известны. Вновь и вновь обсуждались и культ героев Карлейля, и теории Гобино о фундаментальном моральном и интеллектуальном различии рас. Но эти обсуждения оставались чисто академическими. Чтобы превратить старые идеи в мощное политическое оружие, требовалось, чтобы идеи были адаптированы для совсем другой аудитории. Для достижения подобных целей требовались совсем другие инстру­менты — инструменты не только мысли, но и действия. Необходимо было разработать совершенно новую технику. Это был последний и ре­шающий фактор. Говоря научным языком, эта техника производила ка­талитический эффект - убыстряла все реакции и придавала их дей­ствию максимальную эффективность. Хотя почва для мифа XX в. была подготовлена давно, он не мог родиться без умелого использования новых технических средств.

Общие условия, подготовившие появление мифа XX в. и обеспечив­шие ему победу, сложились после Первой мировой войны. В этот пе­риод все нации, вовлеченные в войну, испытывали одинаковые труд­ности. Они начинали осознавать, что даже для наций-победительниц война не принесла каких-либо осязаемых благ. Со всех сторон возни­кали новые проблемы. Интеллектуальные, социальные и просто жиз­ненные конфликты становились все более острыми и они ощущались повсеместно. Но в Англии, Франции, Северной Америке всегда оста­вались перспективы разрешения этих конфликтов нормальными, стан­дартными средствами.

В Германии же ситуация была совсем иной. День ото дня проблемы усложнялись и обострялись. Лидеры Веймарской республики делали все возможное, чтобы совладать с этими проблема­ми дипломатическими акциями и при помощи права. Но все их усилия оказывались тщетными. Во времена инфляции и безработицы социаль­ная и экономическая жизнь Германии оказалась под угрозой краха. Ка­залось, что все реальные средства исчерпаны. Это была как раз та пи­тательная почва, откуда могли возникнуть и черпать свои силы полити­ческие мифы.

Даже в примитивных сообществах, где миф господствует над всей совокупностью социальной жизни и социальных чувств человека, он тем не менее не всегда действует одинаково и даже не всегда проявля­ется с одинаковой силой. Миф достигает апогея, когда человек лицом к лицу сталкивается с неожиданной и опасной ситуацией. Бронислав Малинов­ский, много лет проживший среди аборигенов и оставивший серьезное аналитическое исследование их мифологических представлений и ма­гических ритуалов, постоянно настаивал на данном пункте. Он указы­вал, что даже в самых примитивных сообществах использование магии ограничено особой сферой деятельности. Во всех случаях, когда можно прибегнуть к сравнительно простым техническим средствам, обраще­ние к магии исключается. Такая потребность возникает только тогда, когда человек сталкивается с задачей, решение которой далеко превос­ходит его естественные возможности.

Однако всегда остается опреде­ленная область, неподвластная магии и мифологии и которая может быть названа секуляризованной. Здесь человек надеется на свои соб­ственные навыки вместо магических формул и ритуалов. Во всех за­дачах, которые не требуют никаких сверхординарных средств, мы не найдем ни магии, ни мифологии. Однако высокоразвитая магия и свя­занная с ней мифология всегда воспроизводятся, если путь полон опас­ностей, а его конец неясен.

Это описание роли магии и мифологии в примитивных обществах вполне применимо и к высокоразвитым формам политической жизни человека. В критических ситуациях человек всегда обращается к отча­янным средствам. Наши сегодняшние политические мифы как раз и яв­ляются такими отчаянными средствами. Когда разум не оправдывает наших ожиданий, то всегда остается в качестве ultima ratio власть сверхъестественного и мистического. Жизнь примитивных обществ никогда не регулируется письменными законами, юридическими стату­сами, конституциями, биллями о правах или политическими хартиями. Тем не менее, даже самые примитивные формы социальной жизни об­наруживают наличие ясной и жестокой организации. Члены этих обществ никогда не живут в состоянии анархии и хаоса. Это справедливо даже относительно самых аристократических — тотемистических[2] пле­мен, которые нам известны; американских аборигенов и племен Север­ной и Центральной Австралии, которые были детально изучены Спен­сером и Гилленом. В этих тотемистических сообществах мы не найдем сложной и разработанной мифологии, сравнимой с мифологией греков, индийцев или египтян, мы не обнаружим там веры в конкретных богов или в персонифицированные силы природы. Но эти общества спаяны иной, более мощной силой — силой ритуала, основанного на мифоло­гической вере в животных-первопредков. Каждый член группы принад­лежит здесь к тотемному клану, и, таким образом, он оказывается ско­ванным цепью жестких традиций. Он вынужден отказываться от опре­деленных видов пищи, он обязан соблюдать суровые правила экзогамии или эндогамии; ему приходится осуществлять в определенные моменты времени и в определенной неизменной последовательности одни и те же ритуалы, которые являются драматическим воспроизведением жизни его тотемных первопредков. Все это навязывается членам пле­мени не силой, но их собственными фундаментальными мифическими понятиями, причем всепобеждающей власти этих понятий невозможно не только сопротивляться, но и поставить под сомнение.

Позднее появляются другие политические и социальные структуры. Мифологическая организация общества заменяется, вроде бы, рацио­нальными структурами. В спокойные, мирные времена, в периоды от­носительной стабильности и безопасности, эта рациональная органи­зация общества устанавливается естественным путем. Кажется, что она способна выдержать все атаки, но в политике никогда не бывает полного спокойствия. Здесь всегда присутствует скорее динамическое, нежели статическое равновесие. В политике мы всегда живем как на вулкане и всегда должны быть готовы к неожиданным взрывам и катак­лизмам. Во все критические моменты социальной жизни человека ра­циональные силы, до этого успешно противостоящие воспроизводству древних мифологических представлений, уже не могут чувствовать себя столь же уверенно. Миф, всегда рядом с нами и лишь прячется во мраке, ожидая своего часа. Этот час наступает тогда, когда все другие силы, цементирующие социальную жизнь, по тем или иным причинам теряют свою мощь и больше не могут сдерживать демонические, мифо­логические стихии.

Французский ученый Е. Дютте написал очень интересную книгу «Магия и религия племен Северной Африки». В этой работе он попытался дать ясное и четкое определение мифа. Согласно Дютте, боги и демоны, которых мы находим в примитивных сообществах, являются не чем иным, как персонификацией коллективных желаний. Миф, говорит Дютте, «есть персонификация коллективных чаяний». Когда автор давал это определение, он не мог знать и предвидеть политических проблем Германии 1930-х гг. Он раз­мышлял как антрополог, занятый исследованием религиозных церемо­ний и магических ритуалов. С другой стороны, эта формула Дютте может быть использована как самое лаконичное и яркое определение современной идеи лидерства или диктаторства. Тяга к сильному лидеру возникает тогда, когда коллективное желание достигает небывалой силы и когда, с другой стороны, все надежды на удовлетворение этого желания привычными, нормальными средствами не дают результата.

В такие моменты чаяния не только остро переживаются, но и персонифи­цируются. Они предстают перед глазами человека в конкретном, инди­видуальном обличье. Напряжение коллективной надежды воплощается в лидере. Прежние социальные связи — закон, правосудие, конститу­ция — объявляются не имеющими никакой ценности. То, что остает­ся, — это мистическая власть и авторитет лидера, чья воля становится высшим законом.

Понятно, что персонификация коллективного желания не может быть одинаковой у цивилизованных наций и в примитивных племенах. Современный человек, несомненно, подвержен действию необуздан­ных страстей, и когда страсть достигает своей кульминации, человек может подпасть под влияние самых иррациональных порывов. Но даже и в этом случае он не может полностью забыть или отрицать требований рациональности. Чтобы верить, он должен найти основания веры и со­здать «теорию», чтобы оправдать ее. И эта теория уже отнюдь не при­митивна, но, наоборот, является весьма изощренной.

Мы легко можем понять убежденность архаического сознания, что все человеческие силы и все силы природы могут быть сконцентриро­ваны в индивиде. Колдун, если он является знатоком своего дела, если он владеет магическими словами и если он знает, как надо использовать их в нужное время и в правильном порядке, то он является владыкой окружающего мира. Он может предотвратить все несчастья, победить врага и управлять природными стихиями. Все это так далеко от совре­менного сознания, что кажется абсолютно иррациональным. Однако если современный человек больше не верит в натуральную магию, то он, без сомнения, исповедует некий сорт «магии социальной». Если коллективное чаяние ощущается во всей его полноте и интенсивности, то люди могут быть убеждены в том, что нужен лишь «специалист», чтобы удовлетворить его. Здесь весьма удобной оказывается теория культа ге­роев Карлейля. Эта теория предлагает рациональное оправдание таких представлений, которые по своему происхождению и тенденциям раз­вития являются совершенно иррациональными. Карлейль подчеркивал, что вера в героя является необходимым элементом человеческой исто­рии. Она не может исчезнуть, пока не исчез сам человек.

Но Карлейль не рассматривал свою теорию как конкретную полити­ческую программу. У него было романтическое понимание героизма, весьма далекое от взгляда наших современных политических «реалис­тов». Нынешние политики вынуждены использовать более сильные средства. Они должны решать проблему, во многих отношениях напо­минающую задачу по нахождению квадратуры круга. Некоторые исто­рики нашей цивилизации утверждают, что человечество прошло две различные стадии в своем историческом развитии. Человек начал как homo magus; но от эпохи магии он перешел к эпохе техники. «Человек маги­ческий» прежних времен превратился в homo faber, в ремесленника и художника. Если мы примем это историческое различение, то наши со­временные политические мифы окажутся какими-то очень странными и парадоксальными образованиями, ибо мы обнаружим в них перепле­тение двух моментов, которые, казалось бы, совершенно исключают друг друга.

Современный политик совмещает в себе две противополож­ные и несравнимые функции. Он обязан действовать одновременно и как homo magus и как homo faber. Политик — священник новой, совер­шенно иррациональной и загадочной религии. Но когда он пропаганди­рует эту религию, то действует исключительно методично. Ничто не ос­тается непродуманным; каждый его шаг подготовлен и взвешен. Именно эта странная комбинация двух разнородных качеств является одной из отличительных черт наших политических мифов.

Миф всегда трактовался как результат бессознательной деятель­ности и как продукт свободной игры воображения. Но здесь миф созда­ется в соответствии с планом. Новые политические мифы не возникают спонтанно, они не являются диким плодом необузданного воображе­ния. Напротив, они представляют собой искусственные творения, со­зданные умелыми и ловкими «мастерами». Нашему XX в. — великой эпохе технической цивилизации — суждено было создать и новую тех­нику мифа, поскольку мифы могут создаваться точно так же и в соот­ветствии с теми же правилами, как и любое другое современное оружие, будь то пулеметы или самолеты. Это новый момент, имеющий принципиальное значение. Он изменил всю нашу социальную жизнь. В 1933 г. политический мир начал выражать беспокойство по поводу воз­рождения вооруженных сил Германии и его возможных международных последствий. На самом деле, это ревооружение началось намного рань­ше, но осталось практически незамеченным. Это подлинное ревоору­жение родилось вместе с появлением и расцветом политических мифов. Последующее возрождение милитаризма было просто сопутствующим фактом и необходимым следствием ментального ревооружения, при­внесенного политическими мифами.

Первый шаг, который был сделан, заключался в изменении функций языка. Если мы посмотрим на развитие человеческой речи, то обнару­жим, что в истории цивилизации слово выполняло две диаметрально противоположные функции. Мы можем назвать их се­мантическим[3] и магическим использованием слов. Даже в так называе­мых примитивных языках семантическая функция никогда не устраня­ется; без нее речь просто не может существовать. Но в примитивных сообществах магическая функция слова имеет доминирующее влияние. Магическое слово не описывает вещи или отношения между вещами; оно стремится производить действия и изменять явления природы. Подобные действия не могут совершаться без развитого магического ис­кусства. Только маг или колдун способен управлять магией слова, и только в его руках оно становится могущественнейшим оружием. Ничто не может противостоять его власти.

Удивительно, но все это воспроизводится в сегодняшнем мире. Если мы изучим наши современные политические мифы и методы их исполь­зования, то, к нашему удивлению, обнаружим в них не только пере­оценку всех наших этнических ценностей, но также и трансформацию человеческой речи. Магическая функция слова явно доминирует над се­мантической функцией.

В середине 1930-х гг. была опубликована книга «Нацистский немецкий язык. Словарь современного германско­го словоупотребления». В этой книге перечислены все слова, со­зданные нацистским режимом. Создается впечатление, что всего не­скольким словам немецкого языка удалось избежать полной деструк­ции. Авторы книги попытались перевести эти термины на английский язык, но эта попытка, как мне представляется, не увенчалась успехом. Авторы сумели дать лишь приблизительное толкование немецких слов и фраз вместо их подлинного перевода. К несчастью или, наоборот, к счастью, оказалось просто невозможным передать смысл подобных слов на английском языке. То, что характеризует их — это не столько содержание и объективное значение, сколько эмоциональная атмосфе­ра, которая окружает и окутывает их. Эту атмосферу надо почувство­вать, ибо она непереводима и не может быть адекватно выражена на языке совсем другого политического контекста. Люди, создавшие эти новые слова, были подлинными мастерами искусства политической пропаганды. Они достигли своей цели, подогревая варварские политические страсти простейшими средствами. Изменение слова или даже одного слога в слове оказывалось иногда достаточным для того, чтобы добиться жела­емого результата. Когда мы слышим эти новые слова, то ощущаем в них всю гамму разрушительных человеческих страстей — ненависть, злобу, бешенство, высокомерие, презрение и самонадеянность.

Но умелое использование магической функции слов — еще далеко не все. Если слово должно произвести максимальный эффект, оно должно подкрепляться введением новых ритуалов. В этом направлении политические лидеры действуют столь же оперативно, методично и ус­пешно. Каждый политический акт имеет свой специфический ритуал. И так как в тоталитарном государстве нет места частной жизни, неза­висимой от жизни политической, то все бытие индивида внезапно ока­зывается наполненным большим числом новых ритуалов. Последние столь же регулярны, суровы и неотвратимы, как и в примитивных со­обществах. Каждый класс, каждый пол и возраст имеют свои ритуалы. Никто не может пройти по улице, поприветствовать соседа или друга, не выполняя политического ритуала. И точно также, как в архаических сообществах, отказ хотя бы от одного из предписанных ритуалов озна­чает неприятность и даже смерть. Даже у детей несоблюдение ритуала трактуется как непростительная оплошность и грех. Подобный просту­пок становится преступлением против его величества Лидера и всего тоталитарного государства.

Эффект этих новых ритуалов очевиден. Ничто не может так усып­лять наши активные действия, способность суждения и критическую принципиальность, ничто не может в такой степени лишить нас чувства «я» и индивидуальной ответственности, как постоянное и однообразное «разыгрывание» одних и тех же ритуалов.

Методы подавления и принуждения всегда использовались в поли­тической жизни. Но в большинстве случаев эти методы ориентирова­лись на «материальные» результаты. Даже наиболее суровые деспоти­ческие режимы удовлетворялись лишь навязыванием человеку опреде­ленных правил действия. Они не интересовались чувствами и мыслями людей. Конечно, в крупных религиозных столкновениях наибольшие усилия предпринимались для управления не только действиями, но и сознанием людей. Но эти усилия оказывались тщетными — они лишь укрепляли чувство религиозной независимости. Современные полити­ческие мифы действуют совсем по-другому. Они не начинают с того, что санкционируют или запрещают какие-то действия. Они сначала изме­няют людей, чтобы потом иметь возможность регулировать и контро­лировать их деяния. Политические мифы действуют так же, как змея, парализующая кролика перед тем, как атаковать его. Люди становятся жертвами мифов без серьезного сопротивления. Они побеждены и по­корены еще до того, как оказываются способными осознать, что же на самом деле произошло.

Обычные методы политического насилия не способны дать подоб­ный эффект. Даже под самым мощным политическим прессом люди не перестают жить частной жизнью. Всегда остается сфера личной свобо­ды, противостоящей такому давлению. Современные политические мифы разрушают подобные ценности.

Чтобы понять этот процесс, необходимо начать с анализа понятия «свобода». Свобода представляет собой один из самых неясных и про­тиворечивых терминов не только в философии, но и в политическом лексиконе. Как только мы начинаем размышлять о свободе воли, то тут же оказываемся в запутанном лабиринте метафизических вопросов и антиномий. Что же касается политической свободы, то все знают, что это один из самых общеупотребляемых и вводящих в заблуждение ло­зунгов. Все политические партии стремятся убедить нас, что именно они являются подлинными представителями и «рулевыми» свободы. При этом они всегда определяют этот термин в специфическом значе­нии и используют его в своекорыстных, частных интересах. Этическая свобода по своему существу является более простой вещью.

Она свободна от той двусмысленности, которая неизбежна в мета­физике и политике. Дело заключается вовсе не в отсутствии мотива, но в характере мотивов, отличающих свободное действие. В этическом смысле человек является свободным агентом действия, если его мотивы основаны на его собственном решении и личном убеждении в необходимости следовать моральному долгу. Свобода не является врожденной человеку. Чтобы обладать свободой, нужно действовать как свободный человек.

Если индивид просто следует природным ин­стинктам, то он не может бороться за свободу и, следовательно, скорее всего выберет рабство. Ведь очевидно, что гораздо легче зависеть от других, нежели самостоятельно мыслить, судить и принимать решения. Это объясняет тот факт, что равно и в индивидуальном и в социальном бытии свобода нередко рассматривается скорее как бремя, а не как привилегия. В наиболее тяжелых обстоятельствах человек пытается избавиться от этого бремени. Здесь-то и выступают на сцену тотали­тарное государство и политические мифы. Новые политические партии обещают, по крайней мере, избавить человека от подобной дилеммы. Они подавляют и разрушают само чувство свободы, но в то же время они избавляют человека от всякой персональной ответственности.

Это подводит нас еще к одному аспекту проблемы. В нашем описа­нии современных политических мифов не учитывалась одна существенная черта. Как уже отмечалось раньше, в тоталитарном государстве по­литические лидеры берут на себя те же функции, которые в примитив­ных сообществах выполняют маги. Они абсолютные правители, они те врачеватели, которые обещают вылечить все социальные недуги. Но и это еще не все. В диком племени колдун имеет и другую важную задачу. Он раскрывает волю богов и предсказывает будущее. Предсказа­тель играет незаменимую роль в архаической социальной жизни. Даже на высокоразвитых ступенях политической культуры он по-прежнему пользуется всеми правами и привилегиями. В Риме, например, ни одно важное политическое решение, ни одно рискованное предприятие, ни одна битва не начинались без предсказания авгуров.

Даже в этом смысле наша современная политическая жизнь верну­лась к формам, казалось бы, давно и прочно забытым. Естественно, что мы уже не имеем дело с примитивным гаданием и ворожбой: мы больше не наблюдаем за полетом птиц и не изучаем внутренности жертвенных животных. Мы изобрели гораздо более утонченный метод гадания — метод, претендующий на научный и философский статус. Но хотя наши методы изменились, суть осталась прежней. Наши современные поли­тики прекрасно знают, что большими массами людей гораздо легче уп­равлять силой воображения, нежели грубой физической силой. И они мастерски используют это знание. Политик стал чем-то вроде публич­ного предсказателя будущего. Пророчество стало неотъемлемым эле­ментом в новой технике социального управления. Даются самые неве­роятные и несбыточные обещания; «золотой век» предсказывается вновь и вновь.

Философия бессильна разрушить политические мифы. Миф сам по себе неуязвим. Он нечувствителен к рациональным аргументам, его нельзя отрицать с помощью силлогизмов. Но философия может ока­зать нам другую важную услугу. Она может помочь нам понять против­ника. Чтобы победить врага, мы должны знать его. В этом заключается один из принципов правильной стратегии. Понять миф — означает по­нять не только его слабости и уязвимые места, но и осознать его силу. Нам всем было свойственно недооценивать ее. Когда мы впервые ус­лышали о политических мифах, то нашли их столь абсурдными и неле­пыми, столь фантастическими и смехотворными, что не могли принять их всерьез. Теперь нам всем стало ясно, что это было величайшим за­блуждением. Мы не имеем права повторять такую ошибку дважды. Не­обходимо тщательно изучать происхождение, структуру, технику и методы политических мифов. Мы обязаны видеть лицо противника, чтобы знать, как победить его.

3.      Приемы создания мифов

В современном обществе создание мифов в коммуникационном процессе происходит при помощи нескольких приемов:

Ø  смешение условий и возможностей воображаемых миров и контекста их материального воплощения;

Ø  целенаправленная активизация массового сознания, связанная с его ар-хаизацией;

Ø  создание института «информационных миссионеров», толкователей тех или иных событий, фактов, явлений;

Ø  эмоциональная дестабилизация.

Современное общество невозможно без коммуникационных актов манипуляционного характера. Производство и тиражирование идей важно так же, как и производство объектов потребления и средств производства.

Говоря об индустрии манипуляции сознанием необходимо выяснить: на основе каких факторов формируется общественное мнение для последующих манипуляций сознанием человека. PR-технологи и журналисты, работающие в средствах массовой информации, создают, обрабатывают, оперируют и полностью контролируют распространение информации, которая и определяет наши представления, установки, а в конечном счете, и наше поведение. Намеренно фабрикуя сообщения, искажающие реальную социальную действительность, журналисты превращаются в манипуляторов сознанием. Сообщения, целенаправленно создающие искаженное представление о действительности и формирующие сознание, не позволяющие осмыслить условия личной и общественной жизни, являются подтасованными сообщениями.

PR-технологи являются лишь исполнителями замыслов представителей властвующей элиты, контролирующей все политические, экономические и социальные процессы. Наиболее упрощенная формула формирования и манипуляции сознанием: заказчик – исполнитель – потребитель. На самом деле в реалиях человеческого бытия все обстоит несколько сложнее. Власть - основной стержень, вокруг которого и происходят все общегосударственные процессы. В этой связи необходимо проанализировать всю цепочку распространения информации и все факторы, так или иначе влияющие на формирование человеческого сознания.

Манипуляция разумом человека и есть средство его порабощения, один из способов, с помощью которых властвующая элита пытается подчинить массы своим целям. Для таких целей и создаются определенные мифы, которые, используя для объяснения, оправдания, порой даже воспевания определенных условий жизни, в которых существует то или иное общество. Именно мифы обеспечивают успех при формировании общественного мнения и поддержку властвующей элите, то есть, такому социальному слою, который возможно даже не отвечает истинным интересам большинства.

Для манипуляции необходим контроль над информационным аппаратом и аппаратом формирования идей. Владеть и управлять средствами массовой информации, как и всеми прочими видами собственности, могут лишь те, в чьих руках власть и капитал. Радио и телевизионные станции, газеты и журналы, киноиндустрия и издательства принадлежат корпоративным системам и информационным конгломератам. Есть все основания предполагать, что в будущем манипулирование средствами информации достигнет еще большего уровня. Поток информации в обществе представляет собой источник силы. В этой связи властвующей элите необходимо не только контролировать потоки информации, но и создавать определенные мифы, которые служили бы прочным определенным фундаментом идеологии государства, подкрепляя его не всегда обоснованную легитимность.

Политический миф это статичный образ, опирающийся на верования и позволяющий упорядочить и интерпретировать приводящие в смятение факты и события, структурировать видение коллективного настоящего и будущего.

В многочисленных исследованиях, посвященных политическому мифу, раскрываются социальные и психологические предпосылки его возникновения. Мифология, в том числе и политическая, чаще всего возникает тогда, когда большая часть общества сталкивается с новыми, непонятными и неподконтрольными ей явлениями. Как правило, эти явления несут в себе явную или тайную угрозу для воплощения в реалии намеченных властвующей элитой целей. Именно поэтому пик мифотворческой деятельности наблюдается в периоды социальных катастроф, острых кризисов в обществе, войн, революций.

С психологической точки зрения содержание мифа связано с невозможностью логически объяснить происходящий произвол или радикальные перемены, которые направлены явно не на интересы большей части населения. В свою очередь мифы обусловлены желанием возврата индивида к уже приобретенному ранее жизненному опыту восприятия окружающего мира и взаимодействия с ним. Значительный интерес представляет также интерпретация мифа аналитической психологией К. Юнга, согласно которой миф является проекцией коллективного бессознательного на те или иные реальные объекты. В определенных критических ситуациях возможна активизация, оживление архетипов, и тогда их перенос на социальные и политические объекты становится источником коллективных мифов.

4.      Мифология партии и генезис партстроительства

Партия — разновидность организованной массы, она никогда не строится на прямом материальном интересе. Партия жизнеспособна, когда она преследует идеальные цели, но одновременно имеет и ресурсы для поддержания минимальной численности активистов и интеллектуалов, оповещающих общество о том, что партия все еще жива и готова к тому, чтобы ей делегировали политический капитал. Главная же причина органичной связи и взаимопроникновения партий и массовых движений – эмоциональная наполненность деятельности партийных активистов, которые воспринимают политику лишь в редких случаях как профессию, преимущественно - как призвание.

Партийная масса создается вокруг какой-либо идеи, но живет общностью какой-либо сильной эмоции. Поэтому партийная жизнь — непрерывные фестивали или шоу, в которые она стремится превратить любое собрание. Если партийной жизни не хватает пафоса, компенсация происходит путем запальчивой дискуссии, скандала, потасовки и т.п. Если в ней намечается разнообразие индивидуальных мнений, она распадается на группы и фракции. Поэтому партия способна существовать только в условиях эмоциональной наполненности ее собраний и нивелирования индивидуальных мнений.

Для того чтобы единое мнение было сформировано, а оттенки индивидуальных мнений проигнорированы, партийное руководство должно владеть фактическим материалом политики, порождающим общедоступные образы, а также организационными технологиями. Заранее подготовленный сценарий партийного собрания позволяет сделать его обреченным на успех. Символы единства могут быть подготовлены заранее (режиссура, расписание выступлений, ритуал, распространение свежего партийного издания и т.п.), а опыт и авторитет ведущего снимут случайные проблемы. Насколько искусным будет его поведение, настолько политический миф будет жить в партийном собрании.

Вместе с тем, партийная жизнь строится не только на собраниях, но и на работе активистов, посвящающих политике часть свободного времени или способных соответствующим образом ориентировать свою профессиональную деятельность. На уровне повседневной профессиональной деятельности иррациональные мотивы играют меньшую роль, и на первый план выходит интерес – прежде всего заинтересованность в повышении своего общественного или профессионального статуса, в расширении личных связей, в возможности получить поддержку своих инициатив со стороны партии.

Современные российские политические партии оказались не в состоянии освоить мифологические технологии и прагматические управленческие решения, а политики фактически оказались заложниками политических менеджеров, чье самоопределение во многом предопределяет лицо политической системы. Вместе с тем, зависимое положение менеджеров, работающих только над созданием короткодействующих имиджей своих клиентов, приводит к тому, что подавляющее большинство политиков не продуцирует целостного политического мифа.

Указанные обстоятельства вполне соответствовало либеральному этапу общественной модернизации, начавшемуся в России в конце 80-х годов ХХ столетия – политические лидеры ограничивались собственными мифами, не умея встать выше их и увидеть реальную перспективу тех или иных политических решений, внедрить естественные для любой организационной структуры управленческие схемы.

Краткий миг торжества либерализма в России обусловлен разрушением социалистических мифов, пронизанных хилиастскими[4] мотивами (“нынешнее поколение будет жить при коммунизме”, “коммунизм будет построен в 1980-е годы” и т.п.) и огромным напряжением сил Запада для того, чтобы в решающий момент не смогли быть актуализированными мифы русской нации. Зародившись в качестве общего переживания “оттепели” и “застоя”, ожив в период перестройки, обретя символьный и понятийный ряд в 1990-1991, этот миф унифицировался, превратился в рутинную риторику уже в 1993-1994, а затем раздробился на мифосюжеты небольших партий и политиков. Мобилизующая сила мифа демократии сошла на нет.

До либерального реформаторства массив культурных текстов с определенным архетипическим кодом России существовал, хотя и не содержал всего богатства русского культурного наследия. За десятилетие реформ никакого нового массива никто и не пытался создать. Политическая идентификация лишь выделяла ранее запрещенных авторов прошлого, не имея ничего в настоящем.

Напротив, приход большевиков к власти в 1917 году был подготовлен огромным массивом культурной информации, включая несколько десятилетий распространения в России народовольческой литературной критики и марксистских сочинений. Именно поэтому учрежденный большевиками строй оказался более прочным, чем строй либеральной демократии.

Социалистический миф в современной России также оказался более живучим в силу более глубокой интеллектуальной проработки, опоры на традицию и способности к трансформациям и эклектике. Этот миф держится на прежних советских символах и на частичной адаптации символов русской истории. Утрачивая советскую мифологию, которой привержено только пожилое поколение, социалистический миф все больше похож на левый национализм со всеми свойственными ему качествами и историческими потенциями.

Социалистическое партстроительство в современной России пережило два бума – в 1990, когда казалось, что в рамках разрешенного “плюрализма” КПСС может позволить рождение только такого рода политических инициатив, и в 1995-1996, когда разочарование в демократических реформах обеспечило откат на позицию демократического социализма с последующим увяданием интереса к этой позиции как совершенно бесперспективной для мобилизации масс на выборах.

В 1990 г. политики, называвшие себя социал-демократами, быстро преодолели привязанность к каким-либо идеям и разошлись по собственным партийным квартирам, формируя организации исключительно вождистского типа. Самоопределение партийных лидеров и их приверженцев происходило не на основании продуманных мировоззренческих установок или хотя бы мифологем, а по принципу заполнения одной из пустующих ячеек на оси “левый-правый”. В результате политические группировки отличались друг от друга лишь повадками лидеров и близостью к главному харизматику демократического движения - Б.Ельцину.

Именно идеологическое однообразие позволяло аморфному движению “Демократическая Россия” вытеснять партии из сферы политической конкуренции. С 1991 г. основные программные принципы партий-победительниц (а вместе с ними и вся политическая мифология) стали частью правительственной программы или элементами ее пропагандистского оформления. Последующий крах большинства партий был неизбежным, ибо они лишились главного – собственной мифологии и собственных вождей, фактически перешедших на чиновничью службу.

Именно в “партии власти” сосредоточились все атрибуты жизнеспособной политической структурыполитический миф (демократия, рыночные реформы, права человека), вождь (Б.Н.Ельцин), орденская структура (клан приближенных советников и “олигархов”). Сложенная практически полностью из элементов хозяйственных “верхов” прежней номенклатуры и поглотившая наиболее амбициозных лидеров демократического движения, новая номенклатура быстро оформилась в суперпартию, несущую на себе черты, унаследованные ею от КПСС, получив от последней не идеологические догматы, а организационную технологию.

Технология в совокупности с новым мифологическим наполнением оказалась на какое-то время настолько эффективной, что в тени «партии власти» прекратили существование не только демократические организации, но и все инициативы по созданию блока некоммунистической оппозиции. Выжила только КПРФ, имевшая аналогичную организационную наследственность и поделившая сферы влияния и мифологические сюжеты с кремлевской номенклатурой. Парламентские выборы 1995 года, рекордные по участию в них ранее никому не известных партий-однодневок, убедительно показали, что либеральная и социалистическая микропартийность потерпела поражение.

В последующий период безответственность партийных лидеров привела к широкой внепартийной деятельности и самым причудливым союзам и закулисным соглашениям. По сути дела, на верхних этажах политики происходило формирование корпоративного слоя, связанного лишь “священным интересом” самоутверждения в публичном пространстве. Идеологическая обособленность демонстрировалась лишь для публики, становящейся объектом манипуляции с помощью партий. Идеология превращалась в служебный атрибут технологии или для консолидации политического актива.

К середине лета 1999 г. казалось, что страна обречена на полное повторение сценария борьбы за власть 1987-1993 гг. Ведь блокирование различных сил снова шло не по идеологическим мотивам и даже не исходя из интересов стоящих за партиями социальных и финансовых групп, а “под лидеров”, которые снова не собирались брать на себя никаких обязательств, меняя свои взгляды и лозунги применительно к обстановке, исходя из текущей конъюнктуры.

Потерпев неудачу в создании “партии власти” в виде блока “Вся Россия”, который переметнулся в стан “партии контр-власти” «Отечество» Лужкова, Примакова и Шаймиева, правительственные чиновники оказались перед выбором: либо, ввиду полного отсутствия какой-либо парадигмы, описывающей позиции “партии власти”, сдать позиции без боя, либо обновить идеологический облик. Последнее оказалось вполне возможным ввиду общей трансформации общественного сознания по отношению к выдаваемым за образец демократии США (после бомбардировок Югославии и оккупации НАТО провинции Косово) и к Чечне (после нападения банд на Дагестан и террористических актов в Москве и Волгодонске).

Накануне парламентских выборов 1999 г. различные фракции “партии власти” активно искали возможности остановить триумфальное шествие партии московского мэра, оформившего негласный пакт о ненападении с другими оппозиционными силами – “Яблоком” и КПРФ. Политические менеджеры сумели в фантастически короткие сроки сформировать блок “Единство” и насытить информационное пространство обозначающими этот блок архетипическими символами (“Медведь” - второе имя блока; “Спаситель” – мифическое имя лидера блока, руководителя Министерства по чрезвычайным ситуациям и т.д.). Успех был обеспечен цельностью созданного образа – пусть примитивного, но точно совпавшего с ожиданиями массы.

Закономерным представляется обращение к патриотическим ценностям, которые внезапно дали вполне прочную платформу для выработки как государственных решений, так и общеупотребимых политических доводов. Началась “консерватизация” имеющихся социалистических и либеральных доктрин. Это и неудивительно, поскольку природа человека подспудно перемалывает примитивный рационализм, заставляя в юности искать романтики и радикализма, в зрелости – стержневых идей развития общества, в старости – глубинных основ бытия. Она неизбежно пробуждает мифы нации, как бы их не подавляли.

С.Московичи признает, что «…демократические идеалы, придуманные меньшинством и для меньшинства, какими бы абсолютными достоинствами они ни обладали, препятствуют, кроме исключительных случаев, формированию стабильного политического режима. Из-за необходимости соответствовать чаяниям большинства, звучать в унисон человеческой природе, эти идеалы рассыпаются в прах. Погоня за ними порождает лишь глубокое разочарование. А нужен режим, основанный на разделяемых верованиях. Режим, исходящий из подчиненности масс одному человеку, как отец рассчитывает на послушание своих детей». Именно таким образом состоялось разочарование российского гражданина в либеральной демократии, именно так психология откликнулась на реальность либеральных процедур в политике и экономике. Характерен и тот факт, что возврата к популярности социалистических идей не состоялось.

Характерно, что в 1995-1996 гг. ведущие политические движения можно было разделить по группам, которые либо вовсе не упоминали религии в своих программах (партии демократического фланга), либо упоминали о религии вскользь - наравне с культурой, образованием, наукой, либо подчеркивали свою “межконфессиональность”, либо, наконец, вскользь демонстрирующие особое отношение к православию и традиционным конфессиям, признавая их особый вклад в формирование культуры (в основном левые партии).

Уже в 1996-1997 году положение качественно изменилось. С общим упадком в обществе доверия к политическим структурам и государству в целом возникла мода на Православие. Потребность РПЦ в выстраивании своей социальной проекции вызвала ответную заинтересованность у тех общественных структур, которые готовы были переплавить этот авторитет в собственный политический рейтинг, в голоса избирателей и пожертвования спонсоров. Стали возникать общественные структуры, подкрепленные инвестициями на создание видимости “симфонии” данной организации и Церкви. Кроме того, при подготовке к очередному циклу выборов все политические силы разрабатывали патриотическую символику и риторику. Консервативные идеи все более овладевали умами. Проводником этих идей стали необычайно популярные обсуждения концепции национальной безопасности и национальных интересов.

В этот период произошел переворот в мировоззрении основной массы российских избирателей и сложилось ожидание нового политического мифа – общенационального, а не “левого” или “правого”.

К 1999 году Россия пришла к положению, когда в отношениях с внешним миром идентификационный миф “мы = они” (миф перенесения на российскую почву какой-либо западной модели) оказался неэффективным, и картина мира выстраивалась по-новому в идентификационной оппозиции “мы = не они”.

Во внутреннем пространстве, наоборот, снижалось влияние оппозиции в лице “демократов” и “красно-коричневых”, которые так и не создали для своих потенциальных союзников устойчивого идентификационного поля. Поэтому Россия находилась на пороге торжества новых политических мифологем.

Об этом свидетельствует ряд признаков, отчетливо проявившихся в парламентской избирательной кампании 1999 года:

Ø  поиски религиозных или квазирелигиозных оснований политики со стороны государственной бюрократии;

Ø  возникновение слоя политических технологов, осуществляющих “заколдование” избирателя средствами пропаганды и ремифологизирующих социальный опыт;

Ø  позиционирование идеологически неопределившейся части электората как группы, управляемой средствами государственной пропаганды.

Таким образом, правительственные круги смогли провести трансформацию политической системы “сверху”, обесценив усилия по созданию единого фронта оппозиционных партий и региональных группировок по схеме 1991 года, оставив кратковременный социалистический бум 1998 года без последствий.

Литература

Кассирер Э. Техника современных политических мифов //Вестн. МГУ. Сер. 7. Философия. 1990. №2. С.58-65.

Кольев А.Н. Политическая мифология. М.: Логос, 2003. 382 с. – 3.1, 3.4.

Мутовкин Л.А. Политические мифы. URL:  www.promgups.com/blog/wp-content/uploads/2006/12/10.pdf

Современный политический миф: игра по законам архаики. URL: http://www.jungland.ru/node/1420

Ставицкий А.В. Мифология власти и массы // Вестник СевГТУ. Вып. 71: Политология: Сб. науч. тр. / Редкол.: Ю. А. Бабинов (отв. Ред.) и др. Севастополь: Изд-во СевНТУ, 2006. С. 117-125.

Шестов Н.И. Политический миф теперь и прежде / Под ред. проф. А. И. Демидова. М.: ОЛМА- ПРЕСС, 2005. 414 с. – С.157-177.

 

[1] Эманация - переход от высшей онтологической ступени универсума («мир как целое», «все сущее») к низшим, менее совершенным.

[2] Тотем – животное, растение, предмет или явление природы, которые у родовых групп служили объектом религиозного почитания.

[3] Семантика – смысловая сторона единиц языка – слов, словосочетаний.

[4] Хилиазм – религиозно-мистическое учение о тысячелетнем земном царствовании Христа, которое должно наступить перед концом мира.