Тема 10. Интеграция и регионализация в современном мире

1.      Интеграция и вовлечение как инструменты глобального управления

Глобальное управление представляет собой политический процесс, в ходе которого, в отсутствие верховной мировой власти, устанавлива­ются ясно выраженные цели для человечества в целом, а также проис­ходит наднациональное вмешательство в общественную практику ради достижения этих целей. Соответствующие решения должны восприни­маться в качестве легитимных большинством тех, кого они затрагива­ют, или, по крайней мере, его наиболее влиятельными частями. Однако эти решения принимаются к действию в отношении всех людей, вклю­чая и тех, кто не выразил с ними явного согласия.

Агентами глобально­го управления выступают правительства, международные организации, неправительственные объединения, транснациональные корпорации, различные сообщества и даже отдельные лица, располагающие необходимыми для этого ресурсами. Если толковать глобальное управ­ление в духе критической теории Франкфуртской школы, то речь идет о направлении в теоретическом осмыслении мировой политики, кото­рое претендует на выработку организационных форм, наиболее точно соответствующих глобальным общественным запросам.

Под интеграцией в самом широком значении понимается возник­новение новой общности из прежде разрозненных частей. В случае по­литической интеграции речь может идти либо о создании в конечном итоге самостоятельного политического целого в определенных терри­ториальных границах, либо о возникновении политического сообще­ства, не имеющего четкой привязки к территории.

В первом случае обыч­но имеется в виду оформление государственности — возникновение наднационального объединения в форме федерации или конфедерации государств. При этом политическая интеграция имеет пространствен­ное измерение и внешние границы, то есть является региональной, а не глобальной. В результате интеграционного процесса происходит посте­пенное отмирание или устранение политических границ внутри интег­рирующегося пространства.

Региональная интеграция способствует глобализации в том смысле и в той мере, в которых последнюю можно понимать как процесс «денационали­зации», точнее, «десуверенизации» (в индивидуально-государственном смысле), всемирного политического пространства. Глобализация в таком понимании размывает правдоподобие идеал-типической картины мировой системы, которую составляют исклю­чительно государства-нации с соответствующими каждому из них осо­быми общественными и экономическими укладами.

Но политическая интеграция может иметь и иную конечную цельоформление политического сообщества, лишенного территориальной привязки. В таком случае мы непосредственно имеем дело с коммуни­кативной интеграцией между политическими действующими лицами, концептуальные основания которой разрабатывались К. Дойчем. При таком понимании деление мира на государства и государственные гра­ницы как таковые, строго говоря, не имеет большого практического значения. Участники подобного политического сообщества объедине­ны в первую очередь не территорией или государством, а общей культу­рой, формальными и неформальными нормами, обычаями, нравами и ценностями. Приверженность им и образует некое единство, составля­ет отличительную особенность всех принадлежащих к нему, обеспечи­вая повышенный уровень доверия и взаимопонимания между всеми, кто ощущает и признает свою сопринадлежность такому целому.

Распространение и воспроизведение политической культуры подоб­ного сообщества может происходить различными способами, однако наиболее эффективным среди специалистов считается вовлечение. Дан­ный способ подразумевает, что действующие лица интеграции непос­редственно встраиваются в институциональный процесс обучения ин­теграционному поведению. Благодаря этому происходит их адаптация к условиям интеграции и приобщение к выработке и корректировке политической культуры сообщества в целом. Такой способ соответству­ет пониманию «вовлеченного участия» у М. Хайдеггера, для которого мир агента оформлен его образом жизни, погружением в культуру.

О транснационализации в политическом смысле можно говорить тогда, когда национальные государства, сохраняя существенное поли­тическое влияние, утрачивают тем не менее монополию на междуна­родное представительство интересов собственных граждан, вступающих ради достижения своих целей в транснациональные связи и сообще­ства. Транснационализация сопряжена с возникновением достаточно влиятельных наднациональных институтов, имеющих собственную, автономную сферу полномочий, прямого доступа к которой отдельные государства не имеют. На практике это условие пока реализовано толь­ко в рамках Европейского Союза.

Наша страна медленно, но неуклонно вовлекает­ся в экономическое, гуманитарное и политическое пространство ЕС, однако ей крайне трудно добиться доступа к принятию общеевропейс­ких наднациональных политических решений.Налицо явная асинхронность двух процессов: Россия де-факто становит­ся частью «единой Европы» скорее, чем возникает соразмеренное при­ращение ее права влиять на европейские дела. При сохранении нынешних неблагоприятных тенденций россиянам грозит опасность оказаться одним из пассивных объектов управления со стороны ЕС.

В рам­ках традиционной либерально-рационалистической логики принято счи­тать, что любое действующее лицо политики, будь то человек или госу­дарство, заботится прежде всего о максимизации собственной выгоды. При этом имеется в виду, что субъект политического действия ограничен в проявлениях эгоизма главным образом соображениями заботы о соб­ственной безопасности. Поэтому серьезная политика, достойная имено­ваться таковой, возможна только в относительно безопасных для прожи­вания граждан пределах государственных границ, внутри которых суще­ствует сообщество, выступающее своего рода «моральным гарантом» этой безопасности. Вне границ соответствующего государства стандарты «пра­вильного» поведения, которые приняты «его» обществом для регулиро­вания поведения «своих» граждан, якобы неизбежно нарушаются.

Кроме того, либерализм ассоциирует политическую власть главным образом с публичной сферой. Вследствие этого затушевывается поли­тическая значимость экономической власти, находящейся в частных руках. Разделение на частную и публичную сферы в сочетании с государствоцентричным анализом ведет к игнорированию или недооценке политического влияния транснациональных корпораций. Связывая власть исключительно с публичной сферой, либеральные теоретики ограничивают фокус политического дискурса: он охватывает только го­сударства в их территориальных границах. Игнорируя внутренние не­государственные процессы, аналитики при этом упускают из виду транс­национальные влияния.

Между тем глобализация принципиально ограничивает способность государств самостоятельно влиять на экономические, финансовые и природные процессы, которые оказывают непосредственное воздей­ствие на сами эти государства и их общества, невзирая на территори­альные границы. Ни одно государство не готово более претендовать в одиночку на успешное сдерживание международной преступности, ве­дение борьбы с распространением болезней или техногенными изме­нениями климата. Радикальные приверженцы теорий глобализации даже полагают, будто государственные границы и территориальное де­ление мира в данной связи вообще утратили практическое значение, а государственность постепенно «истончается», слабея перед лицом на­ступления «мирового правительства».

Однако такой вывод выглядит поспешным и преувеличенным. В ре­альности даже в случае наиболее развитой и сложной по формам реги­ональной интеграции (Европейский Союз) общественные взаимосвя­зи лишь отчасти утрачивают прежний, резко выраженный территори­альный формат. Более того, по мере растворения внутри интегрирую­щегося пространства Европы границ внутренних его внешние рубежи становятся еще важнее, усугубляя разницу между теми, кто оказался в зоне европейской интеграции, и теми, кто остался за ее пределами.

Проблемы, с которыми сегодня сталкиваются европейские государ­ства при определении своей интеграционной стратегии, лежат вне пре­делов традиционной внешней политики. Требуются иные концепции, которые прояснили бы происходящую трансформацию.

С либерально-рационалистической точки зрения, в ЕС европейскую политику по-прежнему ведут главным образом правительства отдель­ных государств. Они якобы вынужденно, неохотно и даже с опоздани­ем соглашаются на интеграцию, чтобы сохранить свою прежнюю роль и ускользающее международное влияние на «объективном» фоне мощ­ной конкуренции. Интегрируясь, государства «жертвуют» часть своего суверенитета наднациональным европейским институтам или между­народным организациям. При этом к наднациональным органам ухо­дят в первую очередь те сферы прежней компетенции государств, с ко­торыми они хуже всего справлялись (торговля, финансы). Возникает своего рода региональное квазигосударство, в рамках которого надна­циональный уровень «перехватывает» у национальных государств только те стороны управления хозяйством, где национальное политическое управление недостаточно эффективно.

Парадоксальным, казалось бы, образом государственность видоиз­меняется, но она не подрывается и даже бывает способна укрепиться. Европейский Союз начинает чувствовать себя более уверенным субъек­том международной политики за счет того, что внутри него наиболее сильные государства соглашаются ощущать себя менее важными и по­читаемыми, чем им хотелось бы. Таково может быть рационалистичес­кое объяснение происходящего, за которым в существенной мере скры­вается его подлинный смысл.

2.      Негативная и позитивная «интеграции»

Между тем в аналитическом плане специалисты делят интеграцию на негативную и позитивную. На это следует обратить особое внима­ние.

Негативная интеграция предполагает устранение национальных барьеров для оформления рынка больших масштабов, где никакая об­щая модель хозяйственного поведения заранее не предписывается. Лик­видация торговых барьеров в отношении определенного вида товаров не предполагает одновременного установления стандартов, которыми регулировалось бы в дальнейшем их производство в национальных рам­ках. Подразумевается лишь, что товары данного вида могут свободно продаваться в других государствах-членах интеграционного объединения.

Негативная интеграция исходит непосредственно из постулатов нео­либеральной идеологии, которая требует сокращения масштабов соци­альных выплат и максимального отстранения государств от политического вмешательства в функционирование рынка. При этом национальная при­надлежность, сохраняемая в форме гражданства, превращается в средо­точие борьбы за индивидуальные права, в ходе которой национальное гражданство (подобно кровному родству в предшествующие эпохи) ста­новится принципом исключения. К нему прибегают и из сугубо корыст­ных побуждений, чтобы отказать в правах тем, кого все еще можно бо­лее или менее убедительно представить в качестве «Другого».

Роль наднациональных институтов в контексте негативной интег­рации состоит в том, чтобы не позволять государствам вмешиваться в функционирование регионального рынка ради поддержания равных для всех экономических акторов конкурентных условий. Государства при этом еще выступают как участники политической интеграции, но выс­траивания общей, многоуровневой региональной политической систе­мы не происходит. Наднациональность как политическое качество ос­тается целью сугубо вспомогательной. Она существует «над» нацио­нальным государством в образе инспектора, рефери, арбитра, который, однако, не вмешивается в процессы, происходящие на внутриполити­ческих площадках каждой из стран.

Общая европейская валюта (евро) относится к проявлениям нега­тивной интеграции. Европейская модель единой валюты не предпола­гает введения в действие инструментов, помогающих отдельным госу­дарствам — участникам валютного союза справляться с экономическими шоками, особенно болезненно их поразившими. В принципе это со­ставляет серьезную проблему: в известном смысле страны ЕС «броше­ны» один на один со своими специфическими экономическими труд­ностями. В их распоряжении уже нет регулирующего механизма обмен­ного курса, и они ограничены в использовании фискальных инструментов. При этом переток рабочей силы (тем более ввиду сохра­няющихся культурных различий и нарастающей ксенофобии в Европе) вряд ли окажется столь динамичным и пластичным, чтобы в равной сте­пени обеспечить всем странам ЕС «мягкую» адаптацию к меняющимся экономическим условиям.

Аналогично обстоит ситуация с Экономическим и валютным союзом. Здесь принятие соответствующих хозяйственных решений оказалось в руках узкого круга технократов. Руководство ЕС пока исходит из того, что низкая инфляция является благом, которого легче добиться неза­висимым центральным банкам, а не министрам. Считается аксиомой, что правительствам ради победы на очередных выборах, приходится угождать широкой публике, а это мешает соображениям экономической эффективности.

Управление денежной поли­тикой по большому счету сводится исключительно к формулированию политических решений, а их выполнение зависит от реакции финансо­вых рынков. Иными словами, политические и административные струк­туры государств-участников оказываются несколько оттесненными от прямого участия в принятии и реализации финансово-экономических решений, а провозглашение таковых (в области денежной политики, например) адресовано в первую очередь рыночным игрокам и рассчи­тано на их ожидаемые реакции.

Но такое возможно не во всех хозяйственных сферах, например,проблемы возникают при определении транспортной политики, а также в фискальной сфере.

Когда рынки открываются вследствие приведения в действие меха­низмов негативной интеграции, то существовавшее прежде внутри стра­ны равновесие общественных сил нарушается. Прямые указания на то, в какой форме его следует восстановить, отсутствуют, но ясно, что в выигрыше оказывается бизнес как наиболее транснационализованный игрок. Способность государства управлять национальными рынками, контролировать потоки капитала, осуществлять национальный конт­роль над денежной политикой (инфляцией и процентными ставками), сохранять централизованную систему переговоров о заработной пла­те — все это помогало прежде укреплению позиций наемного труда в его оппозиции капиталу. Все большая востребованность появляется в позитивной интег­рации, подразумевающей сознательную коррекцию действия рыночных сил в масштабах всего интегрированного пространства.

В случае с позитивной интеграцией государства-участники должны приводить внутренние механизмы в соответствие с моделью, которая задается в наднациональных политических решениях. В Европейском Союзе примеры позитивной интеграции можно найти прежде всего в области защиты прав потребителей, охраны окружающей среды и безо­пасных условий труда. Позитивная интеграция в большей мере соци­ально ориентирована. Она представляет собой системы регулирующих импульсов, устанавливающих стандарты в отношении товаров, произ­водства, условий труда и охраны окружающей среды, исходящие из того, что признано считать общественным благом. Настаивая на внимании к проблемам, связанным с социальными сторонами охраны условий тру­да, окружающей среды, здоровья и занятости, ЕС вторгается, хотя и робко, в те сферы, которые в противном случае оставались бы вообще без всякого внимания со стороны отдельных правительств.

Существование негативной и позитивной интеграций в Европе по-своему отражает «два лика» либерализма. «Экономический», «чистый либерализм», или «неолиберализм», ставит на первое место рынок.

Подразумевается, что демократия, мир и соблюдение индивидуальных прав зависят от успешного функционирования рыночной экономики. В отличие от «чистых либералов», социальные либералы на первое мес­то помешают права человека. Они допускают ограничения в функцио­нировании рыночных сил ради удовлетворения базовых людских по­требностей, в том числе и непосредственно политическими способами, не доверяя рынку в полной мере. В политике «чистым либералам» свой­ственно находить взаимопонимание с консервативными и даже авто­ритарными силами. Социал-либералы склонны к союзам с социал-демократами.

В случае с позитивной интеграцией как воплощением социал-либеральной части европейского проекта власть оказывается распылен­ной между акторами, которые находятся на разных уровнях правитель­ственной и общественной структуры, а национальные правительства не способны ее монополизировать. Государства при таком раскладе не мо­гут блокировать выход на общеевропейскую арену внутриполитичес­ких сил отдельных государств (социалистов, христианских или исламс­ких партий, например). Так облегчаются условия региональной поли­тической транснационализации. Действовавшие в пределах «контейнеров» отдельных государств силы получают дополнительный простор. Они могут теперь непосредственно обращаться к наднацио­нальным институтам (Комиссии, Европейскому суду, Европарламенту), минуя национальное правительство. Индивиды получают новые воз­можности и одновременно попадают в более сложную и размытую по­литическую среду, требующую от них смелости и инициативы, новых навыков и квалификации. Пассивно рассчитывать на поддержку «сво­их» государственных и квазигосударственных структур теперь не слиш­ком благоразумно.

В контексте негативной интеграции принято считать, что государ­ства как основные политические акторы эгоистически преследуют соб­ственную выгоду, но на их действия можно повлиять, изменив институ­циональную «среду обитания».

При позитивной интеграции ключевая роль отводится структуре, то есть вопросу о путях передачи управляю­щих импульсов с общеевропейского на национальный уровень, а госу­дарства фактически в качестве самостоятельных политических акторов не рассматриваются.

Позитивная интеграция ведет к оформлению общеевропейского управления хозяйственной деятельностью в самом широком смысле слова. Такое управление, в свою очередь, способствует распростране­нию транснациональных политических сетей как своеобразной управ­ленческой формы. В сетях, специализирующихся на выработке поли­тических правил, взаимодействуют публичные и частные акторы (по­литики, предприниматели, экологи, чиновники). Но сетевое управле­ние развивается неравномерно. Валютная сфера, внешняя политика и политика безопасности, сотрудничество в области внутренних дел и юс­тиции, которыми занимаются и правительства отдельных стран, и об­щеевропейские институты, не знают сетевого управления. Трудно пред­ставить даже теоретически, чтобы частные и публичные субъекты со­трудничали в названных областях, создавая транснациональные коалиции.

Появление на европейском уровне специфических структур управ­ления (политических, правовых и социальных институтов, связанных с решением политико-хозяйственных проблем), а также политических сетей, специализирующихся на выработке властных правил, в литера­туре стали называть европеизацией. Она в этом смысле подразумевает прежде всего воздействие интеграционной культуры и практики на по­литические системы отдельных стран Евросоюза. Особое внимание уде­ляется при этом проникновению европейского измерения на внутриго­сударственные арены принятия политических решений, в ходе которо­го политическая и экономическая динамика ЕС становится частью организующей логики на уровне национальных политик.

Под наднациональным влиянием оказываются и национальные по­литические системы, и содержание проводимой ими политики. На «внутренних» акторов оказывают мощное социализирующее воздей­ствие методами вовлечения, в ходе которого меняются не только их пред­ставления о собственных интересах, но также тип поведения, их при­вычки, предпочтения, идентичность.

В целом европейская интеграция не ведет к атрофии национально- государственных форм. Определение рамок, в которых рассматривает­ся тот или иной вопрос, лидеры национальной исполнительной власти по-прежнему оставляют за собой. Но интеграция изменяет взаимоот­ношения между частными и публичными акторами, расположенными на разных правительственных уровнях (субнациональном, националь­ном, наднациональном). Иногда такое изменение оказывается в пользу национального правительства, иногдав пользу региональных или частных интересов, вступающих в коалиции с Комиссией ЕС.

Европеизация подразумевает процессы создания, распространения и институционализации формальных и неформальных правил, проце­дур, политических парадигм, стилей, общих норм и убеждений, кото­рые сначала закрепляются в процессе принятия решений на уровне ЕС, а затем транслируются в национальный политический дискурс.

Евро­пеизация невозможна без региональной интеграции, но она ей не рав­нозначна. Традиционные теории интеграции старались ответить на воп­рос, почему правительства отдельных суверенных государств идут на создание наднациональных институтов. Феномен политической интег­рации поэтому обычно подавался в контексте описания процесса, в ходе которого государства добровольно отказывались от доли национально­го суверенитета. Однако термин «европеизация» применяют и для про­яснения новых наднациональных качеств европейской политики, и для описания характера взаимодействий в общих рамках политической си­стемы региональной интеграции.

Но как соотносятся политика интеграции и процессы глобализа­ции? Единство во мнениях здесь отсутствует. Одни специалисты счита­ют региональную интеграцию способом ускорить глобализацию. В та­ких случаях обычно происходит сосредоточение внимания на объектив­ных сторонах глобализации. Ее изображают или представляют безликим процессом без субъекта, который просто существует «где-то там», но при этом затрагивает всех и вся. Цель ин­теграции видится в оказании помощи в деле рационального обретения доступа к благам глобализации.

В иных случаях в европейской интеграции усматривают скорее спо­соб «усмиряющего» влияния на глобализацию в ее нынешнем американизованном варианте (считается, что он наносит неоправданный урон привычным для европейцев формам социальной жизни) и — в силу чрез­мерного упора на капитализацию и рыночную гибкость — враждебность инновациям и росту производительности. Интегрированная мощь не­скольких государств предстает в роли фактора ограничения «неспра­ведливых» международных политических правил. Им на смену предпо­лагаются более разумные и справедливые нормы, основанные на евро­пейских ценностях.

Если же рассматривать интеграцию как проект, который компенси­рует утрату рычагов управления в национально-государственных рам­ках, то она таит в себе угрозу недемократичного и нелегитимного доми­нирования крупных и развитых европейских стран над остальными — как вошедшими, так и не вошедшими (пока) в его состав. «Дефицит демократии» может оказаться слишком высокой платой за обещание победы (до сих пор ничем не гарантированной) над «глобализацией по-американски». С европеизацией, таким образом, связаны две опасно­сти: слабость наднационального управления и наднациональное управление несправедливое и недемократическое.

«Вовлечение» в европейском интеграционном контексте подразу­мевает, что экономические и социальные акторы встраиваются в ин­ституциональный процесс обучения, осваивая европейский стиль ве­дения политики. Последний имеет следующие отличительные свойства:

1)                изменчивый институциональный контекст (неопределенная, те­кучая повестка дня, неустойчивость политических сетей и коа­лиций, частые уточнения конституционных основ интеграции, постоянно меняющийся состав участников);

2)                открытость (Комиссия восприимчивее к новациям, чем пра­вительства отдельных стран; в получении необходимой инфор­мации она зависит от экспертов и склонна поддерживать лоб­бизм разного рода);

3)                сетевая основа (переход от иерархического контроля к неиерар­хической координации с участием негосударственных действу­ющих лиц);

4)                приверженность континентальной правовой традиции (большое значение имеют публичное право, кодификация законов и фор­мальные институции);

5)                профессионально-отраслевой принцип организации (предпочтение отдается выработке консенсуса, к голосованию прибегают только в крайнем случае).

В сфере международной политики за пределами собственных гра­ниц ЕС особенно эффективен, когда он может использовать невоен­ные инструменты внешней политики, основанные на экономической мощи. Здесь подразумеваются: возможность доступа продукции из тре­тьих стран на европейский рынок, предоставление бюджетных средств на разнообразные программы, привлекательность Европейского Союза в роли сообщества, выстроенного на общих ценностях, а также способ­ность навязывать заинтересованным странам собственные условия при­соединения к ЕС. В то же время Евросоюз бывает довольно слаб, когда нужно быстро реагировать на чрезвычайные международные события и требуется отстоять мнение, отличное от позиции США (по вопросу, в котором Вашингтон может быть «особо заинтересован»), или когда рас­ходятся интересы его собственных участников.

Европеизация затрагивает не только страны, непосредственно уча­ствующие в ЕС. Она влияет и на государства, которые хотели бы присо­единиться к Евросоюзу, а также на страны, находящиеся с ЕС в разных формах ассоциации и партнерства (как Россия).

Предлагая России партнерство, «единая Европа» обосновывает свое предложение намерением обустроить мир на более благоприятных ос­нованиях, чем те, которые вытекают из «Вашингтонского консенсуса». На деле повестка дня Евросоюза в сотрудничестве с Москвой проник­нута духом радикального неолиберализма. Именно в этом ключе вы­держаны «европейско-российские» планы оформления общего эконо­мического пространства и сотрудничества в сферах внешней политики и борьбы с международной преступностью. Причем в качестве меры давления Россию побуждают принимать подобные предложения «в па­кете», включающем, наряду с «безобидными» условиями научного или образовательного сотрудничества, крайне невыгодные или болезненные для нее положения, касающиеся реадмиссии или урегулирования кон­фликтов на постсоветской территории.

Россия остается за внешней границей европейского интегрирующе­гося пространства в положении, когда российские игроки испытывают растущее давление со стороны Евросоюза и не имеют каналов, пригод­ных для трансляции российских требований и видения ситуации. В та­ких условиях получение российскими социальными и экономически­ми акторами прямого доступа к европейским политическим сетям и иным формам вовлечения можно считать настоятельной задачей на бли­жайшее будущее.

3.      Регионализация в международных отношениях

В 1990-х годах теоретики международных отношений в полный голос за­говорили о настоятельной необходимости разграничить общие и частные про­блемы систем международных отношений и выделить региональный уровень международных отношений как самостоятельный уровень анализа. Связано это было с нарастанием тенденций к глобализации, с одной стороны, и регио­нализации и фрагментации — с другой. Таким образом, теоретики междуна­родных отношений отметили, что ряд международных взаимодействий, поми­мо взаимодействий глобального уровня, обладает определенной автономией, нуждающейся в объяснении и концептуализации.

Они обратили внимание на то, что существуют частные закономерности, связанные с определенной спецификой (прежде всего географической, территориально-экономической, цивилизационной, культурной, этнопсихологической, этноконфессиональной и т.д.) функционирования частей международной системы, т.е. подсистем международных отношений. Эти более узкие (частные) закономерности опи­сывают функционирование региональных и субрегиональных подсистем, т.е. совокупности специфических международных взаимодействий, в основе кото­рых лежит общая географическая, экономическая, культурно-цивилизационная, политическая, т.е. пространственная (в широком смысле) принадлеж­ность. При этом тенденции последних десятилетий позволяют констатировать следующее.

3)        Региональные процессы (региональное понимание мировых процессов) могут выдаваться за глобальные или альтернативные глобальным; регио­нальные процессы могут оказывать влияние на глобальные или переформа­тировать их.

Относительное обособление регионального уровня международных отно­шений (регионализация) позволяет ставить вопрос о корректировке существу­ющих теоретических подходов к международным отношениям, «достройке» обшей теории с учетом регионального уровня или же построении «незападной» (незападноцентричной) те­ории международных отношений в соответствии со спецификой крупнейших сегментов макрорегионального уровня (макрорегиональных комплексов).

В течение последних десятилетий происходит трансформация глобаль­ной системы международных отношений, в которой существенную, если не определяющую роль играют процессы перераспределения регионального вли­яния и региональной мощи, новые конфигурации макрорегиональных союзов и блоков, которые в конечном счете определят конфигурацию новых регио­нальных порядков второй четверти XXI в.

  1. Макрорегионализация и практика мирополитического взаимодей­ствия.

Понятие «регион» достаточно многозначно.

Во-первых, данный термин мо­жет относиться как к внутристрановому делению пространства (административ­но-юридическое понимание региона, частично синонимичное понятию «рай­он»), так и к делению мирового пространства (внешнеполитическое, или международно-политическое понимание региона).

Во-вторых, регион может определяться по группе признаков либо по базовой функции, которая является основной для того или иного исследования (географические, экономические, геополитические, социокультурные регионы). Следовательно, региональное де­ление как «средство отбора и изучения пространственных сочетаний сложных комплексов явлений», как правило, будет зависеть от поставленных исследова­тельских задач и носить характер социального конструкта.

Определения региона.

Регион — однородная часть пространства, обладающая устойчивой обособ­ленностью в силу специфики ее физико-географических и культурных характери­стик. (Дж. Энью)

Регион — определенная территория, представляющая собой сложный тер­риториально-экономический и национально-культурный комплекс, который может быть ограничен признаками наличия, интенсивности, многообразия и взаимосвя­занности явлений, выражающихся в виде специфической однородности геогра­фических, природных, экономических, социально-исторических, национально-культурных условий, служащих основанием для того, чтобы выделить эту территорию. (А Д. Воскресенский)

Регион — сегмент или часть земной поверхности, выделенная в результате при­менения установленных критериев и отмеченная определенной степенью единства. (Д. Уилси)

Регион — совокупность явлений международной жизни, протекающих в опре­деленных териториально-временных координатах и объединенных общей логикой таким образом, что эта логика и координаты ее существования являются взаимо­обусловленными. (А. В. Мальгин)

Как аналитический конструкт региональное деление мира обладает так­же особенностями образной репрезентации: регион может представлять со­бой политико-географический образ определенной территории и тем самым демонстрировать характерные черты и закономерности ее развития.

В оте­чественной науке анализ специфики регионального уровня с точки зрения системного подхода выразился в идее международно-политического региона, который рассматривался как «относительно самостоятельная подсистема межгосударственных отношений, объединенных прежде всего общностью определенных, присущих именно данному региону политических проблем и соответствующих им отношений». Это определение основано, в свою оче­редь, на определении политического регионализма как взаимоотношений гео­графической группы смежных национальных государств, которые обладают рядом общих характерных черт, высоким уровнем взаимодействия и институ­ционализированной кооперацией, осуществляемой посредством формальной многосторонней структуры.

Попытки аналитически выделить отдельные региональные пространства/ регионы/региональные подсистемы имели несколько оснований.

Во-первых, представлялось очевидным, что анализ целого ряда международных процес­сов с точки зрения основной конфликтной оси биполярности не дает полно­го представления о них, а сами эти процессы либо генерируются отнюдь не взаимодействием супердержав, либо имеют к этому взаимодействию лишь опосредованное отношение.

Во-вторых, анализ взаимосвязей в рамках того или иного региона позволял расширить рамки классического страноведения и получить более широкие возможности для сравнительного анализа, в том числе межрегионального уже в рамках международных от­ношений, мировой политики, мирового комплексного регионоведения/зарубежного регионоведения, кросс-регионального политического анализа.

В-третьих, анализ соотношения глобального, регионального и национально-локального уровней давал новые возможности для рассмотрения той или иной проблемы в рамках междуна­родной системы.

Регионализация подразумевает самую тесную политическую, экономиче­скую и культурологическую взаимозависимость соседних стран. Под терми­ном «регионализация» в литературе и жизни в действительности понимаются три различных по содержанию явления:

                 возрождение / подъем региональных держав (неформализованное пони­мание регионализации в мировой политике);

                 формирование региональных интеграционных группировок, в том чис­ле и преференциального типа (классическое политико-экономическое определение регионализации);

                 политическую основу, мотивы, импульсы и движущие силы регионализма и/или регионализации в первом и втором значениях этого понятия (фор­мирующееся направление в международной политэкономии, экономи­ческой политологии, зарубежном комплексном регионоведении).

Таким образом, понятия регионализма и регионализации могут выступать как в качестве синонимов, подчеркивая взаимозависимость стран и выход ряда страновых проблем за рамки национальных государств, но на региональ­ном уровне, так и в качестве разных, лишь частично совпадающих понятий (в частности, в экономической и международно-политической области). В этом случае международный регионализм («макрорегионализм», или «мини- глобализация») выступает в качестве реализации национальных интересов на новом, более высоком уровне, чем локальный или страновой, но в региональ­ных рамках.

В биполярный период региональные державы появлялись в первую оче­редь в тех районах, где существовала конфликтная взаимозависимость и край­не медленно происходила интеграция (Восточная Азия). Противоположная картина наблюдалась в регионах, где комплементарная взаимозависимость значительно перевешивала конфликтную. Здесь начались активные интегра­ционные процессы (Европа), в основе которых лежали:

                 рост экономической взаимозависимости и сближение экономических интересов;

                 наличие общего внешнеполитического противника;

                 отсутствие явного доминирующего центра либо наличие доминиру­ющего «ядра», состоящего из двух-трех государств.

После краха социалистической системы противостояние двух региональ­ных процессов стало не столь очевидным.

Таким образом, глобализация и регионализация являются взаимосвязан­ными, взаимодополняющими друг друга, но в то же время могут стать в опре­деленной степени противоречащими тенденциями, поскольку все страны являются как объектами, так и субъектами глобализации и регионализации.

Процессы глобализации вызываются прежде всего неограниченной конкурен­цией и требуют от экономических субъектов повышения эффективности всех видов операций, и именно поэтому она ущемляет интересы менее развитых стран.

Действия же в рамках регионализации в большей мере отвечают интере­сам отдельных стран — не только экономическим, но и политическим, соци­альным, историческим, культурным и т.п.

Промежуточным, а поэтому весьма вероятным вариантом глобализации является объединение «старых» регионов в макрорегиональные комплексы (макрорегионализация), начальным этапом которого является региональная интеграция, прежде всего экономическая, а потом и политическая (различающаяся по формам, характеру и степени). Подобный процесс дает возможность различным странам:

                 участвовать в глобализации в щадящем варианте, не испытывая давле­ния со стороны всей мировой экономики;

                 резко подтягивать менее развитые государства макрорегиона, предо­ставляя им преференции и инвестируя в их экономику;

                 улучшать позиции бизнеса более развитых стран, получающего расши­рение географической зоны действий в льготном варианте;

                 укреплять геополитические позиции, поскольку с увеличением мас­штаба рынков интеграционная группировка способна гораздо лучше коллективно защищать своих членов от иностранной конкуренции.

По существу, с учетом теории регионального уровня можно считать, что макрорегиональный комплекс (а не отдельное государство, по версии одного из классических и до сих пор наиболее влиятельных подходов в теории меж­дународных отношений — реализма) представляет собой прообраз одного из центров формирующейся полицентричной мировой системы. По данному пути уже пошла Европа, создав Европейский союз, и частично — США, соз­дав группировку НАФТА. Такой же путь пытается нащупать Китай, формируя так называемый «Большой Китай» на основе массовой эмиграции и нового качества экономико-политической зависимости «периферийного простран­ства» от «новой метрополии» и пытаясь стать единственным государством-лидером в Восточной Азии. По всей видимости, в связи с мировой дискуссией о подъеме Восточной Азии будет правомерно говорить о формировании ма­крорегиона или макрорегионального комплекса «Большая Восточная Азия» (Северо-Восточная и Юго-Восточная Азия, Центральная и Южная Азия) прежде всего с экономической и культурно-цивилизационной точки зрения. В этом же ключе происходят дискуссии о «возрождении» СНГ, структурирова­нии Центрально-Восточной Евразии и т.д.

Позитивными факторами, способствующими образованию макрорегио­нов, являются:

1)                полная или частичная экономическая взаимодополняемость в макро­регионе, когда комплементарная взаимозависимость в целом переве­шивает конфликтную, т.е. если в регионе существует экономическая взаимозависимость и взаимодополняемость и происходит существен­ное сближение экономических интересов;

2)                начало и развитие интеграционных экономических процессов, когда доля торгового оборота стран друг с другом приближается к половине общего торгового оборота. Все региональные организации (от форма­та «АСЕАН +» до Восточно-Азиатского сообщества) ставят своей це­лью постепенное снижение тарифов во внутрирегиональной торговле и снятие ограничений на импорт — вплоть до образования зоны сво­бодной торговли (НАФТА и ЕС давно сформировали единые рынки);

3)                движение в сторону валютно-финансовой интеграции (у НАФТА в ка­честве таковой выступает мировая валюта — доллар), ЕС ввел единую региональную валюту — евро (обсуждался и вопрос о единой азиатской валюте на базе иены или юаня, но он не перешел в практическую пло­скость как недостаточно созревший);

4)                новые формы кооперации;

5)                выступление крупных или крупнейших государств макрорегиона за расширение экономического сотрудничества в рамках макрорегиона (МЕРКОСУР, БРИКС, ССАГПЗ, LLIOC, АСЕАН + и т.д.);

6)                определенная культурно-цивилизационная близость стран региона и их отличие от других макрорегионов. Цивилизационное поле, на котором осуществляется социально-экономическое развитие в разных регио­нах, обширно — от индивидуализма, основы западного общества, до коллективизма, свойственного традиционному восточному обществу, с существованием огромного количества промежуточных вариантов;

7)                в макрорегионе появилось теоретическое обоснование специфики раз­вития государств макрорегиона как целого (у ЕС есть единая экономи­ческая политика, общее понимание основ внутренней политики, фор­мируется единая внешняя и оборонная политика);

8)                началось формирование региональной идентичности (европейцы это давно осуществили, в других макрорегионах она находится на разных стадиях формирования).

  1. (Макро)региональное членение мирового пространства.

Пространст­венное членение мира в международных отношениях исходит из внутренней цивилизационно-географической и культурно-политической логики развития стран, т.е. из определения международно-политического макрорегиона как привязанной к территори­ально-экономическому и национально-культурному комплексу (основываю­щемуся на специфической однородности географических, природных, эконо­мических, социально-исторических, политических, национально-культурных условий, служащих основанием для его выделения) региональной совокупно­сти явлений, объединенных общей структурой и логикой таким образом, что эта логика и историко-географические координаты ее существования являют­ся взаимообусловленными. Такое определение региона как базового понятия мирового комплексного/зарубежного комплексного регионоведения и одновременно вспомогательного в международных от­ношениях позволяет расположить материал в определенной пространствен­ной системе координат.

  1. Если исходить главным образом из географических параметров, то мож­но выделять географические макрорегионы, мезорегионы (средние регио­ны), а также отдельные регионы и субрегионы, основываясь на их физико- географических характеристиках.

Так, мы выделяем мировые континенты: Америку (Северную и Южную), Африку, Евразию, Австралию, Антарктиду — подразделяя их, в свою очередь, на субконтиненты (Европа, Азия) и более мелкие таксономические единицы (географические регионы и субрегионы): Северную, Центральную и Южную Америку, Северную, Центральную, За­падную, Восточную и Южную Африку, Северную, Центральную, Западную, Восточную и Южную Европу, Северную, Центральную, Восточную, Юго- Восточную, Южную, Юго-Западную и Западную Азию.

Под регионом в широком смысле понимается определенная территория, представляющая собой сложный территориально-экономический и нацио­нально-культурный комплекс, который может быть ограничен признаками наличия, интенсивности, многообразия и взаимосвязанности явлений, выра­жающихся в виде специфической однородности географических, природных, экономических, социально-исторических, национально-культурных условий, служащих основанием для того, чтобы выделить эту территорию.

Международно-политический регион — привязанная к территориально- экономическому и национально-культурному комплексу (основывающему­ся на специфической однородности географических, природных, экономи­ческих, социально-исторических, политических, национально-культурных условий, служащих основанием для его выделения) региональная совокуп­ность явлений, объединенных общей структурой и логикой таким образом, что эта логика и историко-географические координаты ее существования яв­ляются взаимообусловленными.

  1. Исходя из историко-культурных параметров, можно выделять историко- культурные регионы: китайский, корейский, вьетнамский (Вьетнам, Лаос, Камбоджа), индийский (Индия, Непал, Бутан, Шри-Ланка), индо-иранский (Пакистан, Афганистан, Иран, Таджикистан), тюркский, арабский, россий­ский (Россия, Украина, Белоруссия или, в другой интерпретации, страны СНГ), европейский (состоящий из тринадцати стран). Североамериканский, лати­ноамериканский, африканский регионы объединяются в соответствующие ре­гиональные общности по таким параметрам, как геополитическая традиция (принадлежность к единому государственному образованию), современная тенденция к интеграции (межгосударственному взаимодействию), этнолинг­вистическое, этнокультурное или этнопсихологическое единство. К культурно- религиозным макрорегионам обычно относят: конфуцианско-буддийский, ин­дуистский, мусульманский, православный, западнохристианский и др.
  2. Геополитические параметры позволяют разделить зарубежную Азию на Центральную, Южную, Юго-Восточную и Восточную (или Дальний Восток), Ближний Восток и Средний Восток. При этом нередко возникает проблема «пограничных» государств, не принадлежащих в полной мере ни одному ре­гиону или принадлежащих сразу нескольким геополитическим регионам. Так, некоторые исследователи полагают, что Афганистан принадлежит не к Сред­невосточному, а к Южно-Азиатскому региону, поскольку эта страна входит в число государств Ассоциации регионального сотрудничества Южной Азии (СААРК). В соответствии с той же логикой сочетания исторических и гео­экономических параметров десять стран, образующих Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), — Бруней, Вьетнам, Индонезия, Камбод­жа, Лаос, Малайзия, Мьянма, Сингапур, Таиланд и Филиппины, — относят к Юго-Восточно-Азиатскому региону. Другие считают, что логика политического развития позволяет отнести страны Центральной Азии скорее к Ближневосточному региону, чем к какому-либо другому, а при харак­теристике политического развития Монголии, относящейся географически к Центральной Азии, с точки зрения цивилизационной специфики целесо­образнее рассматривать ее вместе с государствами Восточной Азии.
  3. В рамках системного подхода к международным отношениям была пред­усмотрена возможность рассмотрения частей системы как подсистем, в том числе региональных, обладающих собственными закономерностями между­народного взаимодействия. Взгляды на функционирование региональных под­систем представлены следующими подходами:

а) параметры международной политической динамики едины для всего мира, региональные подсистемы формируют международное взаимо­действие более низкого уровня, однако идентичное по своим характе­ристикам глобальной системе;

б) регионы уникальны, изучение параметров функционирования одной региональной подсистемы может иметь ограниченное значение для по­нимания функционирования других региональных подсистем;

в) регионы рассматриваются как отдельный уровень анализа, понимание структуры и особенностей функционирования одной региональной подсистемы может помочь в понимании других регионов, даже если процессы, происходящие в их рамках, принимают различные формы.

Соответственно этим рассуждениям, по-видимому, сегодня с той или иной степенью определенности можно говорить о латиноамериканской, се­вероамериканской (иногда их условно объединяют в панамериканскую или межамериканскую), европейской, африканской, азиатской региональных подсистемах международно-политических отношений и соответствующих этим подсистемам международно-политических макрорегионах, а также о не­которых более или менее четко определяемых субрегиональных подсистемах (международно-политических регионах) — западноевропейской и восточно­европейской как частях европейской подсистемы (причем специфика этих субрегиональных подсистем стирается на наших глазах), североамериканской и южноамериканской (или латиноамериканской) как частях панамерикан­ской (межамериканской) подсистемы, ближне- и средневосточной, централь- ноазиатской, южноазиатской, юговосточноазиатской, восточноазиатской как частях азиатской (или, в ряде случаев, азиатско-тихоокеанской) подсистемы международных отношений и т.д.

Региональная подсистема МО — это совокупность специфических поли­тико-экономических, культурно-цивилизационных, историко-социальных и социокультурных взаимодействий в пространственном кластере системы МО, т.е. региональная подсистема МО — это совокупность специ­фических взаимодействий подсистемного типа, в основе которых лежит об­щая регионально-географическая, социально-историческая и политико- экономическая принадлежность.

Ясно, что отдельные страны могут входить в соответствии с различны­ми параметрами не в один, а в два или даже три перекрещивающихся ре­гиональных кластера. Кроме того, часто выделяются и другие культурно-географические агломерации государств, которые могут строиться по принципу экономической кооперации и совместной системы безопасно­сти и/или «скрепляться» историческими конфликтами, спорными пробле­мами, традиционной враждой, т.е. возможно и правомерно деление мира на геоэкономические и геополитические регионы, к тому же и некоторые исторические регионы в последнее время приобретают довольно четко вы­раженные геоэкономические черты. Эти перекрещивающиеся принципы цивилизационно-пространственного членения, позволяющие выделять «ба­зовые» или «структурообразующие» регионы, и послужили основой опреде­ления наиболее важных международно-политических макрорегионов. В рам­ках границ этих макрорегионов имеет смысл проводить параллели и строить различного рода сравнения и сопоставления.

  1. Эволюция концепции регионализации и понятие регионального ком­плекса

Еще в конце 1980-х годов исследователи отметили тенденцию к проявле­нию в рамках региональных пространств таких проблем безопасности и связан­ных с ними политико-экономических процессов, которые вели к формированию «региональных комплексов безопасности», т.е. групп государств, чьи первичные интересы безопасности тесно связаны друг с другом в настолько значительной степени, что их национальная безопасность не может рассматриваться в отрыве друг от друга.

Результатом исследования регионального измерения проблем безо­пасности стала общая концепция региональных комплексов безопасности, наце­ленная на то, чтобы объединить достоинства неореалистического, глобального и постмодернистского направлений в международных отношениях и вместе с тем предложить достаточно операциональную теорию регионального уровня.

После окончания холодной войны процессы регионального уровня прояв­ляются гораздо более отчетливо, что дает достаточные основания для их само­стоятельного теоретического анализа на новой стадии обобщения. Причинами усиления региональной динамики конфликтности или сотрудничества стали:

1)                снижение вмешательства глобальных держав в процессы, протекающие в других частях мира;

2)                переход многих великих держав в «легковесную» категорию, что озна­чало существенное ограничение их намерений быть вовлеченными во внешние военные конфликты.

Как уже отмечалось, процессы глобального и регионального уровней ста­ли разделяться исследователями за счет определения различных категорий ведущих акторов, доминирующих на том или ином уровневерхдержавы, государства-доминанты, великие державы, государства-лидеры, региональ­ные державы, государства первого и второго и других эшелонов), и механиз­мов их взаимодействия, а также путем анализа региональной динамики про­блем безопасности в рамках региональных комплексов.

Великие державы (в другой терминологии — государства-лидеры), в от­личие от сверхдержав и/или государств-доминантов, не обязательно обладают исключительными возможностями во всех сферах международной деятель­ности, однако их отличает то, что их экономические, военные и политиче­ские возможности вполне достаточны для того, чтобы в краткосрочной или среднесрочной перспективе попытаться претендовать на статус супердержавы/ государства-доминанта или пытаться форматировать или переформатировать мировой порядок.

Великие державы активно вовлечены в процесс формули­рования повестки дня безопасности и могут действовать в нескольких регио­нах мира, при этом являясь региональными лидерами по крайней мере в одном регионе, т.е. они активно участвуют в форматировании макрорегионального уровня. Различие терминологии связано с различным пониманием и различ­ными градациями этой категории у разных исследователей в разных странах государства, который используется некоторыми российскими исследователями по аналогии с англоязычным термином «the great powers», употребляемым американцами и англичанами, которые, в свою очередь, выделяют «the great powers» «старые великие державы, т.е. страны Запада (США, Францию, Германию, Японию, Великобританию), и «aspiring powers» — новые «великие» («поднимающиеся») державы, стремящиеся изменить статус-кво в международной системе (Китай, Россию, Индию, Иран, Бразилию). Подъем великих держав (иногда также ис­пользуется термин «великие региональные державы», «новые великие держа­вы» или «сверхкрупные страны»/«новые сверхкрупные индустриальные держа­вы») происходит либо за счет того, что какие-то страны в силу определенных политических и экономических причин повышают свой статус в международ­ной иерархии, либо за счет упадка бывших сверхдержав.

Региональные державы обладают значительными возможностями дей­ствовать в пределах своих регионов, определяют параметры региональной по­лярности, однако, как правило, не выходят на глобальный уровень и не могут успешно действовать в нескольких регионах, хотя иногда пытаются, даже до­вольно успешно, это делать (к примеру, война Великобритании с Аргентиной за Фолклендские острова).

Таким образом, становится ясна взаимосвязь и иерархия понятий «регио­нальный комплекс безопасности», «региональный комплекс», «региональная подсистема», «региональный порядок», «регион».

Понятие регионального комплекса в его экономической ипостаси обозначается разными этапами/ формами «зрелости» региональной интеграции (зоны свободной торговли, та­моженный союз, платежный союз, общий рынок, экономический и валютный союз, военно-политический и экономический союз), а в ипостаси безопас­ности связано с понятием регионального комплекса безопасности.

Понятие региональной подсистемы шире понятия регионального комплекса, одновре­менно оно является «плоскостным» понятием, а региональный комплекс — «объемным» (т.е. оно уже, но комплексно и многомерно). Понятие регио­нальной подсистемы акцентирует внимание прежде всего на макрорегионе как субъекте международных отношений вообще, а региональный комплекс может являться асимметричной частью, центром (стержнем) региональной подсистемы, а может полностью совпадать с ней. При этом для всех понятий базовым для выделения является понятие «регион».

Региональный комплексгруппа государств, обладающая достаточно высокой степенью функциональной и географической комплексной взаимо­зависимости, отграничивающей ее от других регионов и определяющей тип регионального комплекса. Иными словами, региональный комплекс — это мно­гомерный сегмент международного пространства регионального уровня, вы­деляемый на основе существования относительно устойчивой системы регио­нальных взаимосвязей и взаимозависимостей структурно-пространственного характера разного типа (политических, экономических, культурно-исторических) и разной степени интенсивности, позволяющих отграничить его от среды или выступить подсистемным объединением различной степени цельности по отношению к международной среде.

Понятие регионального комплекса аналитически уже, чем понятие регио­нальной подсистемы, с другой стороны, может рассматриваться как элемент региональной подсистемы.

Региональный порядок — это способ организации внутренней структуры региональной подсистемы или регионального комплекса.

Великие державы (государства-лидеры) и особенно глобальные державы (супердержавы и государства-доминанты) обладают существенными возмож­ностями оказывать влияние на ситуацию в региональных комплексах и даже в предельном выражении определять динамику их безопасности, подменяя региональные и локальные процессы (к примеру, в период холодной войны). С другой стороны, существуют также «буферные» пространства, которые «изо­лируют» динамику процессов, происходящих в сопредельных региональных комплексах.

Литература

Современная мировая политика: Прикладной анализ: учебное издание / Под ред. А.Д. Богатурова. 2-е изд. испр. и доп. М.: Аспект Пресс, 2010. С.537-554, 569-589.

Современные международные отношения: учебник / Под ред. А.В. Торкунова, А.В. Мальгина. М.: Аспект Пресс, 2012. С.103-116.