Тема 9. Этнополитические конфликты

1.      Этноконфликтология (этнополитическая конфликтология).

Как научное направление возникло недавно и занимает важное место в теории и практике конфликтологии. Этнополитическая конфликтология изучает при­роду, тенденции возникновения и развития этнополитических конф­ликтов, способы их регулирования, а также содержание и этапы пост­конфликтного строительства. Изучением этнополитических конфликтов в России занимаются такие ученые как В.В. Амелин, Л.И. Дробижева, М.Н. Губогло, Н.П. Мед­ведев, В.А. Тишков, Э.А. Паин, В.Н. Иванов.

Сфера этнонациональных отношений, будучи достаточно консервативной, но вместе с тем тонкой и крайне восприимчивой к любым изменениям социально-политической и ду­ховно-нравственной жизни общества, чрезмерно возбужденно реаги­рует на изменения трансформационного характера. Важно учесть при этом, что этнонации — это исторические явления тысячелетнего раз­вития и они не могут меняться так скоро, как политические режимы. Отсюда и их повышенная взбудораженность, беспокойство своим са­мочувствием и перспективами. Этнонациональное самочувствие че­ловека и общности — наиболее глубинный индикатор сути социаль­но-политических изменений, которые происходят в обществе, в государстве.

Этнополитический конфликт, меж­этнический или межнациональный конфликт – это:

Ø  агрессивное столкновение различий, интересов и противоречий, взглядов, прежде всего в восприятии, интерпретации и участии в социально-экономи­ческих и политических процессах;

Ø  их отражение в сфере этнонациональных отношений, использование разногласий и различий в данной сфере для решения политических задач;

Ø  изменение положения и ста­туса тех или иных этнонаций, их представителей в обществе, наруше­ние баланса их интересов, попытки экстремистской конкуренции и столкновения, с использованием в том числе различия этнонациональных ценностных ориентации и установок.

Как правило, этнонациональный конфликт в современных условиях неизбежно обретает этно­политический статус, потому что сюда вмешиваются различные силы, преследующие свои политические интересы. Различия культур, язы­ков, этносов формируются исторически. И сами по себе различия не причина конфликтов. Но этнокультурные различия могут быть поводом для обозначения конфликтов.

Исторически давно формируются способы взаимодействия этнонаций как в режиме сотворчества, так и столкновения интересов. Этническую мозаи­ку в той или иной модели взаимоотношения народов, как правило, определяет политический режим. Доля этнонационального в этнополитическом конфликте совершенно незначительна. Это даже не причина, а лишь повод. Политические факторы играют определяющую роль.

Этнополитический экст­ремизм со своими националистическими, расовыми, шовинистически­ми, фашистскими корнями вражды и агрессии вновь обострился после развала Советского Союза. При этом многими специалистами часто применяются понятия: «этнический экстремизм», «национальный экстремизм», что не очень оправданно. Этнополитический экстре­мизм — также отражают природу этого опаснейшего вируса переход­ного, «взорванного», кризисного общества. Этнополитический экст­ремизм — это использование политического кризисного состояния этнонациональных отношений для насильственного утверждения сво­его «Я», под прикрытием этнонационального. Диктат полити­ческого экстремизма над этническим, отсутствие самостоятельности этнонационального при первых же возможностях свободного проявле­ния своей энергии будоражат этнонациональное самосознание людей и целых общностей. И такое взбудораженное, неустроенное, «взорван­ное» этнонациональное сознание людей может привести к тяжелым кризисам, вплоть до разрушения стабильности национальных организ­мов и целостности государства.

Американский исследователь А. Гурр выде­ляет три типа этнополитических движений (претензий).

Первый — это требование ущемленными меньшинствами больших экономических и политических выгод, что предотвращает угрозу разрушительных кол­лективных акций и заставляет чиновников внимательнее работать в многонациональной (мультикультурной) среде.

Второй — национал-сепаратизм и требование самостоятельных государств независимо­сти. Представляется, что мирное достижение целей через автономию для большинства народов привлекательнее (Уэльс, Шотландия, Татарстан).

Третий — борьба коренных народов за права на землю и недра, что формирует требова­ния меньшинств в отношении экономического, культурного и политиче­ского пространства из-за нарастания угроз потери собственной само­бытности, стремление к сохранению традиционного образа жизни (автономные округа в России).

Диалог и сотрудничество власти и этносов — наиболее разумный путь достижения паритета инте­ресов. Важно учесть цивилизационный, исторический и со­циологический подходы к выявлению природы этнополитических конфликтов.

В каждой стране для каждого народа есть свои специфические социально-экономические, территориальные, по­литические, культурно-лингвистические, психологические и этноконфессиональные причины и поводы для межнационального недоверия, враждебности и конфликтов. Их важно внимательно анализировать и преодолевать своевременно, не доводя до агрессии.

Кроме того, возникновение этнонациональных, этнополитических конфликтов — это, прежде всего последствия исторической или ныне существующей несправедливости: реальной или в представлениях группы людей. Поэтому в предотвращении и в преодолении конфлик­та главное значение имеет снятие реального или мифологического не­равенства, нарушения паритета интересов, ущемленности положения или самочувствия той или иной национальности. Тем более что в усло­виях переходного, кризисного общества претензии национальностей друг к другу и к государству носят перекрестный характер.

В возникших конфликтах важно учитывать следующее:

Ø  признание конфликта и права на претензии, если они возникли реаль­но или в представлениях людей;

Ø  наличие организации, которая пред­ставляет легитимно конфликтующие стороны;

Ø  выработку правил игры для совместной работы в поиске выхода из конфликта;

Ø  достижение равенства возможностей в позициях и в поиске выхода;

Ø  достижение компромисса, перемирия, перевод конфликта в латентное состояние с последующими мерами его преодоления;

Ø  разные формы изоляции от группы наиболее экстремистских лидеров - придание постконфликтно­му строительству этнически нейтрального, максимально компромисс­ного характера;

Ø  преодоление реальных и идеологических причин кон­фликта.

2.      Этнополитические конфликты как разновидность социальных конфликтов

Национально-этническая дифференциация не остается неизменной: сами по себе национальные чувства, сплачивающие лю­дей в некую единую группу, амбивалентны. «Каждый человек имеет этнический потенциал, то есть все мы говорим на определенном язы­ке, имеем расовые признаки, принадлежим к общности, которая име­ет свою особую историю, и т.д. Но этот этнический потенциал акти­визируется при определенных условиях», — пишет английский ученый Д. Мейборн-Льюис. Уровень актуализации этого потенциала, интен­сивность национальных чувств во многом зависит от политики, от сте­пени ее открытости по отношению к другим народам или же, наоборот, от меры концентрации на собственных проблемах и поиске внешнего врага, который якобы остается ответственным за беды и несчастья данной социальной общности.

При определенных условиях (систем­ный кризис общества, распад государственности, изменение социаль­ного статуса этнической группы и др.) происходит политизация этничности, использование ее как мотивационной политической силы, осно­вы резкого политического размежевания и средства достижения по­литических целей. То есть возникает феномен, получивший в научной литературе название этнополитической мобилизации. Для «запуска» процесса мобилизации необходима противостоящая сторона, мешающая достижению желаемой цели, так как социальный конфликт существует в том случае, когда две или большее количество сторон убеждены в том, что цели их деятель­ности или ценности несовместимы.

«Одна из важнейших характеристик эпохи постмодерна, — отмечает, в частности, Д. Элазар, — состоит в этническом возрождении, появ­лении вновь представления об исконных связях как центрального для формирования индивидуальной идентичности. Эти тенденции имеют свое политическое отражение в складывании охватывающего весь мир движения от классово фундированной[1] к этнически фундированной по­литике».

Раскроем содержание основных понятий.

Существует огромное количество определений понятия «социаль­ный конфликт». Мы же будем исходить из дефиниции, сформули­рованной известным английским социологом Э. Гидденсом, который считает необходимым различать противоречие и конфликт. Противо­речияследствие социального неравенства, но они, по его мнению, отнюдь не всегда влекут за собой конфликт. Для трансформации про­тиворечия в конфликт необходимы осознание противоположности ин­тересов или целей и соответствующая мотивация поведения. Непо­средственно же под конфликтом Э. Гидденс понимает «реальную борь­бу между действующими людьми или группами — независимо от того, каковы истоки этой борьбы, ее способы и средства, мобилизуемые каж­дой из сторон». Это определение подчеркивает динамику конфликта и позволяет выделять фазы развертывания конфликта или этапы мобилизации конфликту­ющих сторон. Так, процесс осознания противоречия, формирования собственной идентичности и выработки мотивации поведения можно назвать первой (латентной) фазой конфликта, а «реальную борьбу между действующими людьми или группами» - его второй (откры­той) фазой.

Этнополитический конфликт, несомненно, выступает частной фор­мой конфликта социального, обладая при этом своими специфически­ми особенностями:

1) подавляющее большинство этнических конфликтов имеет поли­тическую составляющую, т. е.  в большей или меньшей степени это этнополитические конфликты. Подчеркивая данное обстоятельство, американский исследователь Р. Липшутц пишет:  «То, что стало на­зываться этническим конфликтом, — не более и не менее чем борьба за государственную власть». Однако мы должны различать гори­зонтальные этнополитические конфликты — между этническими группами (например конфликт в Ферганской долине между узбеками и турками-месхетинцами), и вертикальные — конфликты между этниче­ской группой и государством (например чеченский, карабахский кон­фликты), хотя эти различия достаточно условны, поскольку и в горизонтальные конфликты рано или поздно вмешивается государство — либо в качестве посредника-умиротворителя, либо в качестве субъекта конфликта;

2) важно учитывать и то, что в одних случаях этничность может быть лишь «камуфляжем» политической борьбы (борьба за «национальное самоопределение» народов Севера, которую вели в 1990-е годы политические лидеры некоторых автономий россий­ского Севера, на деле лишь добивавшиеся увеличения «объема» своей власти), в других же случаях речь может идти об «обратном камуфля­же», когда за политическими лозунгами и декларируемыми целями
скрывается острый этнический конфликт
(пример — борьба руковод­ства Республики Молдова против «прокоммунистического бастиона» в Приднестровье, за которым стоит острая проблема статуса русско-украинского населения этой части республики, особенно на фоне ак­тивного обсуждения проблемы присоединения Молдовы к Румынии в первой половине 90-х годов прошлого века);

3)  этнополитические конфликты в большинстве случаев имеют ста­тусную природу: предметом таких конфликтов чаще всего бывает по­литический статус этнической группы, поэтому одной из важнейших причин развертывания конфликта выступает изменение взаимодей­ствия этнических групп или среды этого взаимодействия, при котором политический статус одной из них будет восприниматься ее членами как неприемлемый:

4)    этнополитические конфликты являются не только и не столь­ко конфликтами интересов, сколько конфликтами идентичностей, так как участие в конфликте преимущественно на основе групповых мо­тивов обязательно предполагает отождествление человека с группой,
участвующей в конфликте, его этническую идентификацию. Как от­мечает американский политолог Т. Гурр, «борьба в этнополитических конфликтах разворачивается не  просто  вокруг материальных или властных проблем, но ради защиты культуры группы, ее статуса и идентичности»;

5)    политический конфликт в процессе его развертывания может приобрести этническое основание. Так, конфликты политических элит разного уровня (например — государственной и региональной) могут возникнуть как ресурсные, однако в случае их игнорирования или
неудачных попыток их разрешения они могут превратиться в кон­фликты идентичностей. При этом чем дольше будет продолжаться конфликт, тем большее число людей будет в него вовлекаться, связывая с его разрешением сохранение своего достоинства, престижа и статуса;

6)    вследствие чрезмерной эмоциональной составляющей этниче­ской идентичности этнополитические конфликты отличаются высокой степенью иррациональности, выражающейся в огромном потенциале агрессивности, ненависти и враждебности, далеко выходящих за рам­ки рационального осознания интересов сторон конфликта и выбора стратегии взаимодействия;

7)    специфической характеристикой динамики этнополитического конфликта, связанной с его иррациональностью, является большой потенциал эскалации[2] конфликта;

8)  деструктивный потенциал этнополитического конфликта полно­стью доминирует над его конструктивной составляющей;

9)  практически во всех случаях этнополитические конфликты мно­гофакторны и имеют несколько объектов конфликта и проблемных зон (например, территориальный спор и проблемы политического или социального статуса этнической группы);

10) в силу названных и неназванных причин этнополитические кон­фликты трудно поддаются разрешению, поскольку встает чрезвычай­но сложная задача — найти пути удовлетворения как нематериальных интересов, так и требований повышения статуса, возврата «исконных» территорий, расширения экономических возможностей, большего до­ступа к политической власти и т. д.

Все сказанное позволяет нам определить этнополитический кон­фликт «как тип социального конфликта, субъекты которого иденти­фицируют себя, противоположную сторону или друг друга в этни­ческих категориях и содержанием или формой которого является борьба за контроль над государственными институтами» или созда­ние собственного государства.

Общее понятие «мобилизация» широко используется в социологии общественных движений, да и просто в политической лексике. В об­щем смысле оно означает готовность к действиям или сами действия, в политологии смысл термина «мобилизация» близок по содержанию понятию «политизация». Данное понятие подчеркива­ет активное, рационально-плановое начало движения. К. Дженкинс, обобщая толкования этой категории, определяет мобилизацию как «процесс, с помощью которого группа получает и использует ресур­сы для достижения поставленных целей». Таким образом, это понятие фиксирует динамику развертывания этнополитического конфликта.

В свою очередь, ресурсыэто потенциал мобилизации, т. е. сред­ства, методы, формы организации, стили лидерства, идеологии, используемые группой (внутренние ресурсы), а также социально-экономические и политические условия (внешние ресурсы), которые благоприятствуют достижению поставленных целей.

Для обозначения совокупности внутренних и внешних ресурсов и факторов, способству­ющих или препятствующих достижению целей движения, американ­скими социологами Ч. Тилли и С. Тэрроу было предложено по­нятие «структура политических возможностей», рассматривая их как группу ресурсов, определяющих ве­роятность возникновения общественных движений, формы их деятель­ности и эффективность.

Анализ процесса мобилизации, по К.Дженкинсу, должен содер­жать следующие необходимые составляющие:

1)   выявление ресурсов, находящихся в распоряжении группы до начала процесса мобилизации:

2)   анализ процесса использования этих ресурсов;

3)   анализ возможностей увеличения ресурсов за счет источников, находящихся вне контроля группы.

Можно предложить следующее определение этнополитической мо­билизации: это процесс, посред­ством которого группа, принадлежащая к одной этнической категории, в борьбе за политическую власть и лидерство с членами других этнических групп или государством манипулиру­ет этническими обычаями, ценностями, мифами и символами в политических целях, используя их как главный ресурс, во имя обретения общей идентичности и политической/государ­ственной организации группы.

Первым компонентом в структуре политических возможностей эт­нополитической мобилизации может быть, вслед за Дж. Розенау, на­зван «призыв, исходящий от агента мобилизации». Иначе го­воря — это процесс использования внутренних ресурсов этнополитиче­ской мобилизации.

В свою очередь, данный процесс развертывается поэтапно:

1-й этап — конструирование традиции и мобилизация «народно­сти»;

2-й этап — политизация этнического/национального наследия;

3-й этап — «этническое очищение».

3.      Конструирование традиции и мобилизация «народности»

Этот этап этнополитической мобилизации предполагает воссозда­ние или реконструирование интеллектуалами, принадлежащими к эт­носу, традиций, обычаев, символов и особенно языка, их популяриза­цию и распространение в широких массах во имя обретения особой эт­нической/национальной идентичности. «Строительство и выбор более, чем кровь и наследственность, — вот стандартное изложение истории идентичности», — отмечает Д. Лейтин.

В научном сообществе уже давно идут споры между сторонниками примордиализма, т. е. идеи об изначальности этнических категорий, внерассудочности самоотож­дествления с этнической группой, и теми, кто настаивает на ситуа­тивной природе этничности, говорит о рациональной «игре» индивида со своей идентичностью, утверждая, что нация — это социальный конструкт, причем недавнего «изготовления». В рамках радикально-конструктивистского подхода утверждается даже, что «нации — это общности, которые на основании исторической ошибки верят в сов­местное происхождение и имеют какого-то общего врага».

Таким образом, полагается, что «на уровне идентичности нация есть вопрос веры. Нация или народ — лишь продукт идеологии на­ционализма. Нация появляется в тот момент, когда небольшая груп­па интеллектуалов провозглашает ее существование». Однако чтобы быть действенным политическим инструментом, идея нации должна хотя бы постепенно становиться все более привлекательной для масс. Так как, по Б. Андерсону, «нации — это такие сообщества, от граждан которых ожидаются приобщенность к общей культуре и самоиденти­фикация, реализуемая абстрактным, анонимным образом (...) это во­ображенное политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное». Национа­лизм же является не чем иным, как секулярной идеологией интегра­ции. Как утверждает Э. Геллнер, «национализм не есть пробуждение наций к самосознанию: он изобретает нации там, где их не существует».

Э. Хобсбаум задает в связи с этим вопрос: каким образом нация, и производные от нее националь­ное государство и национализм предстают от века данными («примордиалистскими»)? И отвечает: через изобретение традиции, через фиктивную связь с прошлым, а то и через придуманное прошлое.

Понятие «изобретенной традиции» используется Э.Хобсбаумом «для обозначения совокупности практик (подчиняющихся явно или неявно принятым правилам) ритуальной или символической приро­ды, которые призваны утвердить действенность некоторых ценностей, или норм поведения... автоматически подразумевающее преемствен­ность с прошлым». Э. Хобсбаум разбивает эти практики «изобретения традиции» на три группы в соответствии с функциями, которые при­званы выполнять «изобретенные традиции»:

первые легитимизируют и выражают социальную близость, идентификацию сообществ и на­ций;

вторые легитимизируют статус, институты и авторитеты;

третьи социализируют определенные ценности, нормы, правила поведения.

Как показал в своих работах X. Сетон-Уотсон, XIX столетие стало в Европе и на ее ближайшей периферии золотым веком лексикогра­фов, грамматиков, филологов и литераторов. Можно привести немало примеров воздействия спровоцированной ими «филологической рево­люции» на зарождение и формирование национального сознания у на­родов Европы.

Таким образом, национализм — это и сознательная попытка объ­единения элементов «малой» народной традиции нерефлексирующего большинства с «большой» традицией рефлексирующего меньшин­ства.

Рас­смотрим в этой связи феномен шовинизма как пример успешного «изобретения» национальной традиции.

Все словари и энциклопедии характеризуют это явление примерно одинаково. Речь идет о патриотизме — чрезмерном, агрессивном, воин­ственном и нетерпимом, доведенном до абсурда и потому также смеш­ном. Так, в энциклопедическом словаре по политологии пишут: «Шо­винизм (фр. Chauvinisme) - чрезмерный до неразумия патриотизм с упованием на военную силу; ультранационализм с элементами автори­таризма». Те же источники сообщают, что слово «шовинизм», впер­вые прозвучавшее в начале 1840-х гг. во Франции в водевилях, а за­тем перешедшее с театральной сцены в статьи литературных критиков (Теофиля Готье, потом Шарля Сент-Бёва), произошло от фамилии французского солдата Никола Шовена, сражавшегося в республикан­ской и наполеоновской армии и награжденного крестом Почетного ле­гиона, который и отличался от других именно силой патриотического чувства и любви к императору, благодаря чему стал героем водевиля, а затем символической фигурой и именем нарицательным.

Однако исследование Жерара де Пюимежа демонстрирует, что это наглядный пример «изобретения традиции» - сотворения национали­стического мифа. Никола Шовен оказался вымышленной фигурой, стилизацией под простонародную культуру. Поэтому шовинизм, несо­мненно обращенный к народу, не принадлежал изначально к народной традиции. «Шовинизм — создание городской интеллектуальной элиты, с ностальгией размышляющей о римской республике и видящей свой идеал не в партикуляризме, против которого она борется, а в централи­зованном государстве. Сотворенный искусственно, шовинизм отвечает устремлениям соперничающих, но по сути близких друг другу правя­щих классов, от революционной мелкой буржуазии до самого аристо­кратического королевского окружения. Шовинизм привлек внимание теоретиков утопического социализма и социалистов 1848 года; нако­нец это причудливое создание всех власть имущих, от крайне левых до крайне правых, пленило и низшие сословия, воспитанные властя­ми по его образцу... именно через посредство шовинизма и образа спасителя Франции солдата-землепашца «римский» идеал революционной доблести (труд, семья и отечество), воплощенный в фигуре тру­долюбивого и вооруженного отца семейства, был воспринят правыми публицистами и сделался основанием самой ретроградной национали­стической идеологии. И правый и левый шовинизм создан верхами, однако не остались к нему равнодушны и низы».

Некоторые исследователи рассматривают национа­лизм как форму метафорического родства. Национализм и появля­ется в тот исторический момент, когда социальная значимость род­ственных отношений ослабевает. Модернизация приводит к разруше­нию традиционных связей между людьми и атомизации общества. «Политическое сознание национальной принадлежности, — отмечает Ю. Хабермас, — возникает из определенной динамики, которая только тогда способна охватить население, когда это последнее уже вырва­но из своих сословных социальных связей благодаря процессам эко­номической и общественной модернизации, когда оно, следовательно, мобилизовано и разобщено в одно и то же время».

Национализм как раз и обещает удовлетворить некоторые из тех потребностей, которые ранее реализовывались в рамках родствен­ных/общинных отношений. Место метафорического «отца» в этом случае занимает государство, а нация/этнос объявляется одной боль­шой семьей. Таким способом национализм пытается перенести силу «теплых» родственных чувств на новый объект и навязывает обще­ству модель патерналистского этнократического государства. Актуа­лизируя архетип родовой общины, национализм полагает взаимоотно­шения членов этнической группы в качестве гармоничных и бескон­фликтных. Конфликты и силы дезорганизации и хаоса выносятся за рамки этнической общности, становятся символами-маркерами иной общности, рассматриваемой как чуждая или даже враждебная.

В связи с этим многие исследователи — сторонники конструкти­вистского понимания этничности ставят и пытаются ответить на во­прос, почему народы так привязаны к продуктам своего воображения (почему люди гибнут за нацию). Как отмечает Б. Андерсон, «в какой-то степени природу этой политической любви можно вы­читать из того, как языки описывают ее объект: это либо лексика родства... либо лексика родного дома... Обе идиомы обозначают нечто такое, с чем человек от природы связан (...) во всем, что «да­но от природы», всегда есть нечто невыбираемое. Тем самым национальность уподобляется цвету кожи, полу, родословной или эпохе, в которую довелось родиться, т. е. всему тому, что не дано изменить. И в этих природных узах человек ощущает то, что можно было бы назвать «прелестью Gemeinschaft». Иначе говоря, именно потому, что эти узы не выбирают, они и окружены ореолом бескорыстной предан­ности (...) для большинства обычных людей, к какому бы классу они ни принадлежали, самая суть нации состоит в том, что в нее не вкла­дывается никакого корыстного интереса. Именно поэтому она и может требовать жертв».

Этническая идентичность позволяет общностям путем признания общеразделяемых представлений определить свое местоположение и границы. В ситуациях этнолингвистической мозаики, взаимопроник­новения или непрерывной изменчивости культуры наименее двусмыс­ленным, а иногда и единственным фактором в определении того, где кончается одна общность и начинается другая, являются самоиденти­фикация и этнический ярлык, что дает имя анонимному социуму, — этноним, который чрезвычайно устойчив и передается из поколения в поколение. Пока культурная общность не получила имени, отсутству­ет чувство единства внутри группы и не признается ее существование вовне. В свою очередь, этнонимы различного уровня отражают осо­бенности группового сознания и поведения или связь с консолидацией всего населения данной территории: страны, реги­она, его микроареалов.

Наконец, национальная идентичность дает человеку и нечто рацио­нально совершенно невозможное — быть одновременно и частью «из­бранных», и частью большинства.

В литерату­ре по проблемам демократического транзита уже общепризнано, что страны, которым требуется выработать национальную идентичность, прежде чем приступить к строительству государственных институтов и формированию гражданских добродетелей у населения, столкнут­ся с наибольшими трудностями - именно эти проблемы безуспешно пытается сегодня решить Россия.

4.      Политизация этнического/национального наследия

На этом этапе историческое наследие этноса, даже его язык обре­тают функции значимого политического ресурса и происходит институционализация этичности, т. е. начинается процесс формирования нацио­нального движения, использующего этот ресурс в политической борь­бе. То, что раньше было разделяемой этнической группой традицией, становится орудием культурной и политической борьбы за воссоздание или обретение национальной государственности.

Хорошо известно, что историческое сознание способствует станов­лению национальной идентичности. Эта его функция реализуется пу­тем выборочного обращения к историческим фактам и инструменталь­ного использования исторических эпизодов и фактов в пользу того или иного политического аргумента. Тем более что каждый важный этап в истории взаимоотношений соседних народов оставляет в наследство немало антагонизмов и поводов для взаимных претензий. Поэтому в политических дискуссиях постоянно прибегают к функциональному использованию истории для оправдания или оспаривания каких-либо положений, национальных притязаний или целей. В них особенно на­глядно проявляется инструменталистско-сознательная эксплуатация истории в рамках националистического сознания.

Уже к началу XX в. историография и история в Европе стали окон­чательно определяться в националистических категориях. При этом пережитая и передаваемая из поколения в поколение история слу­жит всего лишь «сырьем» для конструирования «подлинной» истории нации, формирования «образа древности», столь важного для нацио­нального самосознания. Вся прежняя история народа, теперь определяется в национальных категориях. Поэтому, например, бароны, на­вязавшие Иоанну Безземельному Великую хартию вольностей, не го­ворившие «по-английски» и не мыслившие себя «англичанами», 700 лет спустя в школьных учебниках определяются как первые англий­ские патриоты. Испаноязычные метисы-мексиканцы считают свои­ми предками не кастильских конкистадоров, а полузабытых ацтеков, майя, тольтеков и сапотеков. Уругвайские революционеры-патриоты, будучи креолами, взяли себе имя Тупака Амару, последнего ве­ликого коренного мятежника, восставшего против креольского гне­та и погибшего в 1781 г., и т.д. Вспомним снова Э. Ренана, говорившего, что «для превращения в нацию народ дол­жен извратить свою историю». «Можно также предсказать, — отмеча­ет В.В. Коротеева, — что в отсутствие убедительных доводов о куль­турном величии и своеобразии этнической общности работа по изобре­тению недостающих культурных элементов и созданию исторических мифов будет особо бурной, а неприятие рационалистической критики националистической позиции — особо острым».

Однако можно ли поставить знак равенства между «изобретением традиции» и «изобретением (конструированием) нации»? Выражаясь словами Р. Брубейкера, главным оказывается вопрос: как «работает» нация? Можно сформулировать этот вопрос несколько иначе: как по­литики «работают» с понятием нации?

Несомненно, чтобы считать себя народом, равным великим нациям (т.е. способным стать нацией), надо обладать не менее славной исто­рией и не менее богатой культурой. Если же что-то из этого набора от­сутствует, недостающее может быть восполнено мифом, придуманной генеалогией или даже поддельными памятниками и заимствованными символами. Никто не хочет согласиться с тем, что его нация — «это то же племя, только с армией». Такое замещение может вызываться сво­его рода комплексом национальной неполноценности, потребностью в самоуважении и признании со стороны соседних народов или выбо­ром из нескольких возможных интерпретаций исторического прошло­го своего народа.

Можно проследить некоторые параллели между позицией Эрика Хобсбаума и взглядами не менее известных исследователей национа­лизма — Эрнста Геллнера и Юргена Хабермаса.

Так, Э.Хобсбаум не принимает на веру то, что идеологи национализма говорят о культур­ной преемственности. Новая национальная традиция нужна не потому, что старые формы общежития, структуры власти и ассоци­ируемые с ними традиции не были способны к адаптации, а потому, что их намеренно не используют, т. е. изобретение одной традиции — в то же время забвение предшествующей. Это созвучно утверждению Э.Геллнера об избирательном характере национального творчества. «Национализм использует существовавшие до этого культуры и куль­турное богатство, — пишет Э.Геллнер, — хотя использует их избира­тельно и чаще всего радикально их трансформирует. Мертвые языки могут быть оживлены, традиции изобретены, вполне фиктивная пер­воначальная чистота нравов восстановлена. (...) Национализм делает обратное тому, о чем он заявляет. Культуры, на защиту и возрождение которых он претендует, — часто его собственные изобретения или из­менены неузнаваемо. Национализм проповедует преемственность, но своим существованием обязан глубокому разрыву в человеческой ис­тории».

В этом контексте весьма характерны перипетии дискуссии, да и сам окончательный выбор государственных/'национальных символов «но­вой России». «Все изобретенные традиции, — пишет Э. Хобсбаум, — на­сколько это возможно, используют историю в качестве легитиматора действий и цемента групповой сплоченности (...) как только история превращается в кладезь опыта или идеологию нации, государства или движения, она становится не тем, что сохранилось в народной памяти, а тем, что было отобрано, написано, запечатлено, популяризировано и институционализировано теми, перед кем стояла эта задача».

Инструментальное использование истории для «изобретения национальной традиции» характерно и для России XIX в.: не чем иным, как «изобретенной традицией», была «История государства Российского» Н.М. Карамзина. Однако подлин­ный размах процесс переписывания российского прошлого и его пере­интерпретации приобрел в советские годы. «Только „светлая" и общая для раз­ных народов линия исторического процесса, как бы предсказывающая их будущее совместное участие в миросозидательном подвиге, только те деяния предков, что из глубины веков удостоверяли общее социали­стическое избранничество потомков разного национального корня, — только это должно было остаться в памяти новой общности — „совет­ского народа"», —отмечает А.С. Панарин.

Развал СССР, появление новых независимых государств на пост­советском пространстве запустили процесс нациестроительства, а зна­чит, и переписывания истории. Изыскиваются глубокие исторические корни того или иного этноса, создается «героическая история народа», выдающиеся фигуры общего исторического прошлого становятся «национальными героями» и т.д., все это освящается авторитетом науки. Разница по сравнению с советским периодом состоит лишь в том, что теперь это делается для „возвращения" и даже обретения заново прошлого, при этом «в нем ищут не социально освобождающее родство душ и судеб разных этносов, а националь­но освобождающие различия между ними. Прошлое облекают в под­черкнуто национальные одежды. Но изготовлены они по наброскам современных дизайнеров: в подлинном прошлом их вряд ли носили».

Этот «процесс пошел» в национальных республиках еще в совет­ские времена. Однако он приобрел открыто политическое из­мерение только в период движения за независимость прибалтийских республик и вооруженного конфликта в Нагорном Карабахе. Причем в Карабахе, Абхазии, Приднестровье речь шла о столкновении интересов народов, с незапамятных времен проживающих в ситуации переменного доминирования. Здесь реальной гражданской войне пред­шествовала ментальная «война воспоминаний», «война историков», за­частую уходивших в поисках доказательств «исконных прав» своего народа в очень далекое прошлое.

Сегодня подобные процессы полным ходом идут уже на террито­рии России, не случайно называемой «страной с непредсказуемым про­шлым». И если в союзных республиках национализм был эффектив­ным орудием политических элит в борьбе за «тоталитарное наслед­ство» — передел собственности и власти, то для региональных элит России он стал наиболее подходящим инструментом в борьбе с центром за ренту на природные ресурсы и контроль над регионом. В условиях российских трансформаций этническая принадлежность также оказа­лась наиболее доступной и актуальной для масс формой групповой психологической консолидации. Проявилась эта тенденция «в первую очередь у титульных народов республик Российской Федерации, вы­ступая как бы компенсацией расщепленной и потерявшей прежнюю значимость общегражданской идентичности».

Так, в 1995 г. было официально отмечено 1000-летие Чувашии. Ряд чувашских авторов возникновение «чувашской государственно­сти» связывали напрямую с Волжской Булгарией, хотя общепризна­но, что чувашский этнос сформировался в XIV-XV вв., однако эта сомнительная историческая новация вполне устраивала республикан­скую политическую элиту.

Республика Северная Осетия (Алания), как видно из ее нового офи­циального наименования, претендует на роль преемника Аланского государства IX-X вв., что, естественно, вызывает протесты со сторо­ны интеллигенции соседних северокавказских республик, поскольку несколько разных народов (балкарцы, карачаевцы, чеченцы, ингуши) также претендуют на аланское наследие. Как отмечают российские ис­следователи, «на Кавказе ранняя история стала играть слишком поли­тизированную роль в социальной практике — как в идеологии, так и в решении конкретных вопросов. Особенно опасно ее использование для обоснования территориальных споров и претензий. Большую мораль­ную ответственность за это несут ученые-историки, создающие и про­пагандирующие наукообразные мифы, деформирующие общественное сознание, ведущие его в тупик».

В Татарстане дата взятия Казани войсками Ивана Грозного отме­чается как день национального траура, однако и здесь нет полного согласия по поводу интерпретации своего прошлого. Доминирующая золотоордынская версия истории татар оспаривается частью нацио­нальной интеллигенции, связывающей современных казанских татар с той же Волжской Булгарией. «Эта версия настаивает на том, что казанские татары являются прямыми наследниками местного домон­гольского населения, что они отважно отстаивали свою независимость от монгольских захватчиков и в полной мере испытали националь­ный гнет в эпоху Золотой Орды». Некоторые же просто механиче­ски встраивают в историю татарского народа историю всех государ­ственных образований, существовавших на данной территории. Так, председатель Всемирного конгресса татар утверждает: «Если нашему народу дать возможность свободно работать, то мы будем процветать. Возьмем историю: Булгарское царство[3], Казанское царство[4] — они про­цветали».

Национал-радикалами выдвигаются идеи создания республики Идель-Урал[5] или Великой Бурятии, «Великой Биармии»[6] и др., и на ос­нове подобных очень сомнительных исторических построений предъ­являются территориальные требования к соседям, прежде всего рус­ским регионам РФ.

Причем в республиках в националистической мифологии доми­нируют «жертвенные мифы», которые, как показывает опыт Кара­баха, Абхазии, Косова, гораздо опаснее мифов героических. Спосо­бом борьбы за этническое возрождение в этом случае становятся не только апелляция к утрачиваемым исконным этнообразующим при­знакам (язык, культура, государственность), своеобразная маргина­лизация этнического сообщества, указания на ее политическую, эко­номическую или культурную ущемленность, но и направленная вовне агрессия. Понятно, что в России роль «злой силы» «зарезервирована» за русскими и российским государством.

«Недавний конфликт между сербами и албанцами вокруг Косо­ва является экстремальным и потому особенно наглядным примером проявления власти общественных исторических образов, — отмечает немецкий исследователь М. Мертес. — Одновременно это пример того, как жертвенные мифы становятся опаснее героических мифов. Нации, которые всегда видят себя только в качестве невинных жертв злых держав, склоняются, видимо, к тому, чтобы оправдать перед самими собой и миром свою собственную агрессию как акт самообороны или восстановления исконных прав. В Косове столкнулись интересы двух народов, с незапамятных времен проживающих в ситуации переменного господства. Реальной гражданской войне предшествовала ментальная „война воспомина­ний", уходящая в прошлое вплоть до 1389 года (битва на Косовом поле) и дальше. Любые попытки остановить этот конфликт при по­мощи, казалось бы, рациональных доводов в пользу тех или иных исконных „прав" относительно спорной территории были и остаются бессмысленными. Прошлое можно преодолеть только совместным во­левым решением всех конфликтующих сторон мирно сосуществовать в настоящем и будущем. Это легко сказать и трудно сделать».

Особо подчеркнем, что политизация этнического наследия осу­ществляется вполне сознательно и целенаправленно, а иногда эта цель открыто провозглашается. Именно на этом этапе в этнических регионах даже выбор языка образования и выбор культуры превращаются для населения в элементы полити­ческого выбора.

Второе, на чем необходимо акцентировать внимание, это то, что на первом и в начале второго этапа этнополитической мобилизации, как правило, значительную, а иногда доминирующую роль играет так называемая национальная интеллигенция, зачастую испытывающая комплекс национальной неполноценности по отношению к государствообразующей нации или тому большинству, чья культура доми­нирует. В 90-е годы XX в. в регионах России местная интеллигенция проявля­ла лихорадочную активность в деле культивации национального и ре­гионального самосознания, формирования регионального мифа, своей особой стратегии выживания в условиях общероссийского глобального кризиса.

На этом этапе возникает тип лидера-просветителя, «раскрывающего глаза» представителям своей группы на утрату исконности, отступление, отход от традиции. Основной спо­соб борьбы за этническую проблематику — апелляция к утрачиваемым примордиальным этнообразующим признакам, своеобразная марги­нализация этнического сообщества. В групповое сознание внедряет­ся представление об ущербности, ущемленности, остаточности этнообразующих маркеров, комплекс этнокультурной неполноценности, комплекс «народа-жертвы». На этой основе происходят формирование и институционализация этнополитических элит у тех этнических общностей, которые их до этого не имели.

В других ситуациях лидерами возникших этнических движе­ний могут осуществляться публичные акции, для того чтобы заинте­ресовать в этнической проблематике власти соответствующего уровня (например региона в составе государства), заставить признать ее и принять в качестве важнейшего политического ресурса. Таким обра­зом, этническое проблематизируется для существующей власти. Сло­венский исследователь С. Флере пишет в связи с этим: «Картину рас­пада Югославии можно представить как альянс этнических политиков и интеллектуалов (так назы­ваемых независимых, оппозиционных или диссидентских интеллектуа­лов), сформировавших коалицию ради разжигания чувств этнической фрустрации и безотлагательного действия (объясняя причину кризи­са своих государств в терминах несоответствия положения их нации внутри Югославской Федерации). Старые и новые элиты того времени (в некоторых странах, например Хорватии, политиков почти не было) использовали идеологию этнической ненависти для очернения других групп ради развала коммунизма, в борьбе за формирование новой по­литической элиты. Эти новые элиты (в каждом новом государстве) использовали, нередко не по назначению, любые средства пропаганды в самых разнообразных формах, включая то, что сегодня называет­ся разжиганием ненависти, особенно путем распространения слухов, пробудивших глубоко укорененные коллективные страхи. Телевиде­ние имело наибольшее значение. Югославская драма начиная с кон­ца 1980-х годов стала драмой симулякров. Телевизионные истории, не обязательно правдивые, служили мобилизации масс, немногим отли­чаясь от гитлеровской ксенофобии, рассказов о мнимых жестокостях. Отсутствие панюгославской телевизионной системы стало фактором, позволившим элитам монополизировать „правду"».

Может сформироваться система «патроната» этнических движе­ний со стороны региональных властей — или же власти могут «пере­хватить» этническую проблематику и использовать ее в политической борьбе с центром (Татарстан, Башкортостан и др.).

Поэтому на втором и особенно на третьем этапе мобилизации на ключевые позиции выходит этнополитическая (этнократическая) эли­та. В целом и политика может быть описана как симво­лическая борьба, в которой каждый политический актор стремится монополизировать публичное слово или хотя бы старается навязать собственное представление о мире в качестве вер­ного максимально возможному числу людей. При этом элиты, указы­вает А. Крэстева, «имеют символическую власть настолько, насколь­ко олицетворяют ценность, идею. Они воспринимаются как живые символы статус-кво, строя, новых идей». Политический порядок — это, прежде всего ментальный порядок, и политические институты су­ществуют по большей части в виде социальных представлений и уста­новок, инкорпорированных социальными агентами.

5.      «ЭТНИЧЕСКОЕ ОЧИЩЕНИЕ»

Этническую общность, ее культуру на этом этапе превращают в абсолютную, сакральную ценность, которую необходимо сберечь и за­щитить от искажающих влияний «чуждых» культур и групп, т. е. она должна оставаться любой ценой «чистой», между ней и другими долж­на быть проведена четкая, непреодолимая граница. В этой ситуации свойственная этнонационализму идея общего происхождения приобре­тает конфронтационный характер, абсолютизируется и заслоняет дру­гие, более важные элементы потенциального объединения, связанные с общими культурой, историей, политическими институтами, коллек­тивным и индивидуальным самоопределением. Этноцентризм логиче­ски обращается к мотиву «этнической чистоты», предполагающему за­крытость, враждебность ко всему «иному», подавление его проявлений как внутри общности, так и вне нее. Еще Платон отметил, что стрем­ление афинян к сохранению «чистоты эллинов» привело полис «к на­стоящей ненависти к иной природе». Попытки сделать «нечистую» реальность соответствующей идее чистоты — расовой либо националь­ной — чреваты насилием. В современном обществе, исключающем изо­ляцию, они не только утопичны и обречены на неудачу, но неизбеж­но максимально конфликтогенны. Можно согласиться с М. Вольфом, что грань, разделяющая позитивный потенциал групповых идентичностей от разрушительного, проходит там, где возникает требование «чистоты».

Приверженцы такой культуры должны быть защищены от всего, что является «чуждым», и делается это путем формирования обра­за врага.

Идентификация оппонента как врага способствует ускоренному формированию коллективного субъекта действия, так как идентифи­цирован противник, представляющий наибольшую опасность для са­мосохранения данной общности. Глазная функция «образа врага», от­мечает Л. Гудков, — «нести представление о том, что является угрозой самому существованию группы... угрозой базовым ценностям сооб­щества. Смертельная опасность, исходящая от врага, является важ­нейшим признаком этих смысловых или риторических конструкций. Этим враг отличается от других, хотя и близких, персонажей символического театра — «чужого», «постороннего» или маргинала».

Здесь, конечно, нет и речи о конструктивной солидарности, зато есть солидарность деструктивная, провоцирующая мощный заряд со­циального напряжения, ибо единственной «социальной связью стала ярость» (Ж.-П. Сартр).

Поскольку образ «мы» может быть сформирован лишь в сопо­ставлении, постольку акцентирование позитивных самохарактеристик «мы» оказывается возможным, с одной стороны, за счет явного или неявного умаления чуждой общности «они» и сакрализации «мы» (так, националиста легко распознать по его любви к «сакральным» словам: «Святая Русь», «Великая Албания», «Польша от моря до мо­ря», «священная миссия» и т.д.), с другой — за счет «демонизации» образа «чужого». Отсюда — отношение к противостоящей группе как к ничему и ко всему одновременно («они» — носитель качеств, сви­детельствующих и об их «сверхмощи», и об их «сверхничтожестве»), что подкрепляется «двойным стандартом» в оценке своих и чужих действий. Предложения в политических декларациях националистов очень часто строятся по схеме тотального противопоставления: «В то время как мы (наши дети, старики)... — они... ».

В конечном счете «образ тотального врага» лепится как абсолют­ный антипод собственным декларируемым ценностям и идеалам. По­тому образ этот практически обезличен, лишен конкретных черт, он абстракция, миф («иудеомасоны», «мировой империализм», «агенты влияния», «русскоязычные» и т.п.). Однако одновременно утрачива­ется и своеобразие образа «мы». Так, давно уже замечено, что «нет товара более безличного, более пригодного к экспорту в чужие стра­ны, чем национализм. Все национализмы как две капли воды похожи друг на друга. Простой подменой терминов русский национализм без всякого труда можно перевести на немецкий, на французский, на ту­рецкий язык. Это все тот же идеал господства, самодовления, велико-державия. один и тот же дух отвлеченного утверждения своей исклю­чительной ценности, выражающейся большей частью даже сходными терминами... нация улетучивается в национализме, утрачивает при­сущий ей дух индивидуальности и своеобразия», — писал в 1920-е годы С.И. Гессен.

Националистов объединяет эксплуатация очень небольшого числа взаимосвязанных и постоянно повторяемых «симво­лов веры», сочетающаяся с редукцией содержания, символики и риту­алов. Система декларируемых идей при этом претендует на создание универсальной и простой картины мира. Основные положения идеоло­гии не должны подвергаться даже намеку на практическую проверку и критику. Данная идеологическая конструкция провозглашается веч­ной и единственно верной, иначе неизбежно возникает реальная угроза ее самоликвидации. Отсюда претензии на тотальный контроль за чле­нами «своей» группы, сокрытие или ограничение информационного потока (принцип тайны) о других группах, что создает деформиро­ванный в желательном направлении их образ. Само по себе умень­шение информации вырабатывает дистанцию, превращает группы в «нейтральных чужих», хотя еще и не врагов. Отсюда же следует, что наиболее схожие национализмы неизбежно наиболее непримири­мо сталкиваются в схватке за доминирование со своим антиподом-двойником.

Необходимо отметить, что позитивно или негативно окрашен­ные образы «других» этносов/наций (этностереотипы) всегда суще­ствовали и существуют в массовом сознании народов. При этом каждому народу свойственен особый набор референтных этниче­ских/национальных групп, предопределенный его историей, в каж­дом национальном самосознании складывается своеобразная иерар­хия образов значимых инонациональных общностей с различ­ной (и меняющейся) эмоциональной «окраской». Так, по мнению А.Г. Здравомыслова, русское национальное самосознание сегодня обя­зательно содержит образы немцев, англичан, американцев, французов, евреев. На следующем уровне национального самосознания распола­гаются народы, населяющие Россию и ближайшее зарубежье. Третий (наименее значимый) уровень занят народами, с которыми практически не было соприкосновений.

Эта совокупность образов «других» проецируется также на восприятие собственной общности, они стано­вятся «зеркалом», в котором «отражается» общность «мы». «Нас по­вседневно окружают разнообразные «Иные», однако их инаковость не существует сама по себе... каждый раз завися от нашего автостерео­типа и высвечивая наши же ценности и предрассудки. Мы проецируем на „соседей" все те черты, которые есть у нас, но нами отвергаются», — пишет, в частности, С.В. Соколовский.

Однако превращение этностереотипа «другого» в образ врага воз­можно, как правило, лишь тогда, когда он целенаправленно актуа­лизируется и спекулятивно используется в политических целях. Не случайно Э. Кассирер особо подчеркивал, что современные полити­ческие мифы — это «искусственные творения, создаваемые умелыми и ловкими „мастерами"», и писал об особой «технике мифа». Об­раз врага издавна применяется власть имущими для переадресации недовольства, масс, возникающего вследствие неэффективности госу­дарственной политики, и для укрепления легитимности политического режима. Ими активно используется психологический механизм «заме­щения», когда враждебные чувства направляются на объекты, не яв­ляющиеся реальной причиной волнения и тревоги. В этом случае свои опасения и не вполне осознанное чувство незащищенности люди про­ецируют на предложенных им «козлов отпущения». Создатели образа врага стремятся воздействовать на человеческие эмоции, пробуждая прежде всего чувства страха, тревоги и проецируя их на «высокие» понятия патриотизма, гордости за свою страну и др.

Образ врага — эффективный инструмент внушения (суггестии). Наличие общего грозного врага, как правило, заставляет людей за­быть о внутренних распрях и недовольстве, сплотиться вокруг вла­сти или претендующих на нее лидеров. Для национализма идейно-политическое значение образа врага, пожалуй, даже больше, чем зна­чение сакрального понятия «Нация». Враг — это антипод-двойник всякого национализма, отсюда существование парадоксального феноме­на «любимого врага», утрата которого лишает смысла существование и национализма. Он теряет всякий мобилизационный потенциал, ибо становится неясным, «против кого мы дружим».

Современный исследователь из ФРГ Л. Хоффманн отмечает, в частности, что образ врага играл роль интегратора на протяжении всей истории немецкого народа и государства и является «константой немецкой идентичности». Как представляется, то же самое можно сказать и об истории русской государственности (и не только), тем более что и в том и в другом случае важным моментом в формирова­нии этого образа были антизападничество и (в России только с кон­ца XIX в.) антисемитизм. В свою очередь, антирусские настроения и негативно окрашенный образ «русскоязычных» активно используют­ся сегодня политическими элитами для формирования образа врага на всем постсоциалистическом пространстве.

Образ внешнего, тотального врага, как правило, дополняется и об­разом врага внутреннего, разрушающего искомое единство сплачива­емой общности «мы». При этом национализм выделяет из сакраль­ной общности «Народ», состоящей из этнически лояльного большин­ства, некое внутреннее «антинародное» меньшин­ство, являющееся «пособником», младшим партнером внешних враж­дебных сил. Известно, что люди с большей терпимостью относятся к своим противникам, находящимся в противостоящем лагере, а также к тем, кто открыто перешел на другую сторону, чем к несогласным в своих рядах, к высказывающим суждения или действующим вопреки мнению «мы», мнению большинства.

В роли внутреннего врага могут оказаться самые разные группы, рассматриваемые в качестве носителей злокозненности, происков, на­рушителей национальной гармонии и др. Они обвиняются обычно в забвении национальной традиции, беспочвенности, «отрыве от просто­го народа». Весьма часто в роли такого меньшинства оказываются те, кого легче всего обвинить в развале привычных порядков, в рас­паде чего-то такого, что было освящено традицией. Наиболее подхо­дящей кандидатурой на подобную роль в условиях «запаздывающей модернизации» служат инициаторы перемен, национальные меньшин­ства, просто носители высокой культуры. В России это чаще всего «западнически» ориентированная интеллигенция, евреи, бюрократы. Сегодня это «лица кавказской национальности» (в национальных республиках РФ, напротив, это русские).

Образ врага может реанимироваться и приобретать крайне негативную эмоциональную окраску также под влиянием кри­зисных ситуаций. Российский исследователь Т.В. Евгеньева отмечает в связи с этим:  «В ситуациях кризиса традиционных общественных структур и идеологий, субъективно воспринимаемого массовым созна­нием как распад привычных систем ценностей и моделей поведения, оно, не сумев найти опоры для логического анализа и понимания про­исходящего, как бы извлекает из своих глубин иную архаическую логи­ку. Сопоставление его элементов происходит на основе особых правил и законов. Значительное место в нем занимают отдельные, а чаще объ­единенные в систему мифологические образы-символы, опирающиеся на такие наиболее устойчивые элементы коллективного бессознатель­ного, как архетипы». А.С. Ахиезер, в частности, также отмечает: «Длительные, по видимости нормальные отношения между этниче­скими группами мгновенно разрушаются в моменты кризисов любо­го типа, так как может оказаться, что в соответствующей культуре разрешение конфликта видится именно на пути избиения, изгнания иной этнической группы. Происходит, казалось бы, невероятный воз­врат к оттесненным, исчезнувшим программам архаических пластов культуры... Восстанавливается архаическое представление о том, что ,,они" — не люди, а значит, диалог, коммуникация с ними невозмож­ны».

Достаточно давно замечено, что в критические моменты обще­ственной жизни рациональные доводы, успешно блокировавшие вос­производство архаических мифологем в спокойные времена, не оправ­дывают напряженных ожиданий человека, его надежд на лучшее — и тогда возвращаются мифы. Причем исследователи мифа склон­ны жестко связывать его с фактом существования традиции. Так, Э. Кассирер писал: «Мифическое мышление по происхождению и по сущности своей — мышление традициональное. Для мифа ведь не су­ществует других средств постижения, объяснения и интерпретации со­временной формы жизни людей, кроме сведения ее к далекому про­шлому. Если что-то имеет корни в мифическом прошлом, существует с незапамятных времен, то оно и неоспоримо. Сомневаться в нем — кощунство».

По мифологической логике, в частности, вина за ухудшение эконо­мического и социального положения перекладывается на враждебно настроенных «других», поскольку корни негативно оцениваемых яв­лений просто не могут иметь место в «своей» исторической традиции. Всеобщая беспомощность и неспособность взять ответственность за происходящее на себя замещаются представлением о всесилии кого-то «чуждого», ответственного за все. Отсюда, например, описания рос­сийскими традиционалистами революции как необъяснимой катастро­фы или заговора враждебных, чуждых русскому обществу сил.

Иными словами, формирование образа врагаэто и проявление процесса архаизации массового сознания, и одновременно простейший способ избавления от коллективной и личной ответственности за про­исходящее в «своем» социуме. При этом, как правило, образ врага наделяется и собственными негативными качествами творящего этот образ этноса, от которых этнос как бы избавляется, проецируя их на реального или мифического врага. То есть, иначе говоря, стереотип­ный образ «врага», «чуждой группы» характеризует не столько ее, сколько ту группу, в которой образ возник и бытует.

Образ врага аффективен, мифологичен и потому резко ограничи­вает возможности рационального и контролируемого поведения, пре­пятствует осознанию возможных общих интересов, всего, что могло бы способствовать объединению усилий двух сторон.

Признаком архаизации и мифологизации массового сознания вы­ступает также широко распространенный и поныне феномен персо­нификации представлений о причинах происходящих в обществе из­менений. Вспомним, что Э. Кассирер считал политический миф «пер­сонификацией коллективных желаний». Когда коллективное желание достигает небывалой силы и когда, с другой стороны, все надежды на удовлетворение этого желания привычными, нормальными средства­ми не дают результата, тогда «напряжение коллективной надежды во-плошается в лидере», поскольку он помогает преодолеть состояние «психологической нищеты масс» (3. Фрейд), а все происходящее ин­терпретируется в понятиях борьбы персонифицированных «добрых» и «злых» сил.

Мифологическая логика не признает возможности существования безличных, объективных причин событий и ставит на их место кон­кретную личность или социальную группу. Отметим также, что со­циум, в котором господствует архаическое мифологизированное со­знание, может пережить психологическое единство лишь благодаря сплочению вокруг фигуры вождя, наделенно­го харизматическими чертами и в силу этого теряющего в массовых представлениях свойства живого человека и приобретаю­щего роль национального символа (это связано с архетипом «героя», ибо еще Т. Карлейль отмечал, что вера в героя является необходимым элементом всей человеческой истории). Вождь — общий элемент соци­ального «Я» каждого, без которого люди не могут обойтись и вокруг которого они объединяются. Причем это единение носит иррациональ­ный характер подчинения харизме вождя. Беспрекословное повино­вение такому правителю становится долгом всех, кто поверил в его миссию.

Следовательно, в кризисном обществе идентификация с харизма­тическим лидером, берущим на себя тяжесть и ответственность за «судьбоносный» выбор и формулирование общей воли и новой системы ценностей, становится одним из важнейших условий обретения утра­ченной идентичности как личностью, так и группой. Таким образом, в мифологическом сознании политическая власть неизбежно персони­фицируется, а носитель власти ставится как бы над любыми законами и нормами морали. Образу вождя-героя — но­сителя абсолютного добра, как правило, противопоставляется (не все­гда персонифицированный) образ врага, ассоциируемый с представле­нием об абсолютном зле.

Для того чтобы была воспринята та или иная политическая фи­гура, как правило, нужен контрастный фон. В качестве такового и может выступать другая политическая фигура/общность, наделенная тотально негативными свойствами. Нужна пара близнецов-антиподов: герой и злодей. Борьба героя и злодея, добрых и злых сил наркоти­зирует массовое сознание, дезорганизует и дезориентирует его в ре­альных и действительно важных проблемах. На время исчезает ясное видение повседневных трудностей. Политическая мобилизация осу­ществляется героем во имя борьбы за преодоление, как правило, ил­люзорных преград и проблем. И если в политической мифологии образ героя неразрывно связан с понятием «чуда», то образу врага наиболее точно соответствует понятие «заговора».

Конструирование варианта теории «тотального конфликта» (заго­вора против «своей» общности) важно потому, что такого рода идео­логический конструкт выполняет функцию «наделения смыслом» по­литического действия общности «мы».

Внося в дезориентированное массовое сознание биполярную идео­логическую установку, теория заговора порождает новую систему ре­гуляции сознания и политического поведения людей. Радикально сни­жается роль и значение рационального начала. При этом подсознание человека напрямую сопрягается с коллективной установкой, диктуе­мой лидером, происходит сверхрационализация иррационального.

Исключая возможность какого бы то ни было компромисса, теория заговора не оставляет места для сил, занимающих нейтральную пози­цию. Идти на согласие с теми, кто выступает против национального вождя и его политического курса, — значит порвать с верой и присо­единиться к участникам заговора. Как отмечает один из создателей теории конфликта Льюис Козер, «группы, которые поглощены непре­рывной внешней борьбой, обычно претендуют на абсолютную личност­ную вовлеченность своих членов — с тем, чтобы конфликт привел в дей­ствие весь их энергетический и эмоциональный потенциал. Поэтому такие группы отличаются нетерпимостью к более чем однократному нарушению внутреннего единства. Здесь существует ярко выраженная тенденция к подавлению внутренних конфликтов. Если же такой кон­фликт все-таки возникает, он ведет к ослаблению группы путем рас­кола или насильственного удаления инакомыслящих». Именно этот стиль политического мышления и поведения американский историк Р. Хофстедтер назвал «параноидальным стилем».

Важнейшим компонентом в структуре этнополитической мобилизации является то, что Дж. Розенау назвал «призывом общественно-политической проблематики». Иначе говоря, это внешние ресурсы мобилизации, т.е. возникновение внеш­них условий, благоприятных для реализации целей этнополитической мобилизации.

Так, С. Олзак и Дж. Нейджел выделяют четыре момента влияния социально-экономических изменений в обществе на процессы этнопо­литической мобилизации:

а) урбанизация социума, которая обостряет конкуренцию между представителями различных этнических групп, переселяющихся в го­рода из районов прежнего компактного проживания;

б) индустриализация, которая также может обострить этническую конкуренцию за рабочие места;

в) экономическое развитие периферийных районов или открытие новых ресурсов экономического роста на периферии, занятой компакт­ными этническими популяциями; это, как правило, создает потенциал для возникновения этнических политических партий и движений;

г) национально-государственное строительство: радикальное изме­нение политического статуса этноса воздействует на этническое созна­ние и делает очень вероятным массовое этнополитическое движение.

Российский исследователь 3.В. Сикевич дополняет этот перечень так называемыми составляющими этнического риска, который опре­деляется как «... вероятность негативного влияния этнического фак­тора на устойчивость социальной системы». Составляющие эти та­ковы:

1)  этнический состав территории, соотношение доли титульного на­селения государства или этнического большинства региона и доли на­циональных меньшинств;

2)  наличие этнотерриториальных претензий, особенно в случае их использования в качестве инструмента государственной политики;

3)  законодательное нарушение прав человека по этническому при­знаку или косвенным показателям принадлежности к национальным меньшинствам (знание государственного языка, ценз оседлости и др.);

4)  стремление  национального  меньшинства,  проживающего  анклавно, к национально-государственному самоопределению, особенно если этот анклав непосредственно соседствует с территорией основно­го проживания этноса;

5)  этнокультурные и конфессиональные различия соседствующих этнических общностей;

6)  курс на построение национального государства в условиях поли­этнического общества.

Этот перечень можно и нужно дополнить следующими составляю­щими этнического риска:

7)  степень легитимности и стабильности государственной власти, сплоченность и организованность «центральной» правящей политиче­ской элиты;

8)  характер и со­стояние общественных и особенно государственных институтов. В си­туации ослабления институциональной системы государства для этнополитической мобилизации появляются благоприятные предпосылки;

9)  внешнее влияние. Надежда на поддержку извне или, наоборот, опасение осуждения, скажем, мировым сообществом несомненно воздействуют на поведение лидеров националистических движений. Особенно взрывоопасна ситуация, когда доминирующая этническая группа данного государства представлена меньшинствами в соседних государствах. Яркий пример — русские (или — шире — «рус­скоязычные») на постсоветском пространстве. Здесь они изображаются в качестве «оккупантов», «троянского коня», служащего интересам державы с имперскими претензиями, на этом основании их лишают некоторых основных прав и подвергают дискриминации в политиче­ской и социально-экономической сферах. В свою очередь, катастрофи­ческое снижение социального и политического статуса «русскоязыч­ных» создает благоприятные предпосылки для их этнополитической консолидации;

10) территориальное положение. Если республика или самоопреде­ляющаяся этническая общность не имеет внешних границ, ей трудно ставить своей целью сецессию, радикальный сепаратизм. Все ставшие самостоятельными бывшие союзные республики СССР, так же как и Абхазия, Южная Осетия, Карабах, Чечня, имели внешние границы. Отсутствие таких границ ослабляет сепаратизм и стимулирует поиск мирных решений (Татарстан);

11) в   тех   случаях,   когда  социально-экономическое  расслоение (классовое, статусное) в обществе приобретает форму этнического рас­слоения, резко повышается конфликтный потенциал, поскольку соци­ально-экономическая власть и господство накладываются на этнополитическую власть, дополняясь элементом этнократии;

12) «перепроизводство» образованных людей, особенно гу­манитариев, и возникновение препятствий для продвижения карьеры стимулируют рост недовольства. Зачастую именно национализм ста­новится потенциальным средством выражения фрустрации и интел­лектуальной невостребованности, проявлением бунта «маргиналов».

Как видно из данного списка внешних ресурсов, почти все они воз­никают как результат модернизации социума (а сегодня усугубляются процессами экономической и культурной глобализации). Существует устойчивая корреляция между подъемом национализма и переходным состоянием общества. Не случайно Э. Хобсбаум утверждает, что «на­ционалистические движения обычно укореняются, прежде всего, в тех регионах (и, возможно, стратах), где модернизация уже достаточно проявила себя, чтобы породить проблемы, но недостаточно продвину­лась, чтобы предложить их решение», поскольку национализм берет­ся компенсировать издержки «процесса освобождения», порожденного модернизацией.

Во-первых, процессы модернизации, этнополитической мобилиза­ции и нациогенеза. как правило, релевантны.

Во-вторых, конечной, но не всегда достижимой целью этнополити­ческой мобилизации является нация-государство.

В-третьих, для этнических общностей, претендующих на осуществ­ление этой цели, характерен тип «наступательной мобилизации», для имперских народов — тип «охранительной мобилизации».

В-четвертых, политическая практика показывает, что сочетание со­циальных и национальных требований оказывалось в целом гораздо более эффективным средством политической мобилизации масс, нежели чисто националистические лозунги: влияние последних в Европе ограничивалось недовольными слоями мелкой буржуазии, для кото­рых националистические идеи были заменой социально-политической программы.

В-пятых, различные варианты этнополитической мобилизации и конфликтов — с различной степенью «продвинутости» этих процессов — можно наблюдать сегодня в новых независимых государствах, возникших на территории бывшего СССР, и в национальных субъектах Российской Федерации.

В-шестых, даже в случае массовой этнической мобилизации вы­ступление «всего народа» против чего-то или за что-то есть лишь один из самых распространенных политических мифов. Зачастую имеет ме­сто либо принуждение со стороны политической элиты или государ­ства к всеобщему выступлению, либо поспешное к нему присоединение на этапе близкой победы, сулящей уже не гибель, а определенные ди­виденды.

В-седьмых, самой российской нации предстоит еще дли­тельный процесс консолидации, который тормозят как имперская ри­торика русских патриотов, так и опасность распада, политического, правового и экономического пространства страны по этническому при­знаку — под воздействием «наступательной этнополитической мобили­зации», практикуемой политическими элитами в российских нацио­нальных регионах. Деполитизация этноса и межэтнических отношений происходит очень медленно, даже если ее пытаются уско­рить». Не случайно многие этнополитические конфликты приобретают затяжной характер.

6.      Пути урегулирования этнополитических конфликтов

Однако, несмотря ни на что, процессы этнополитической мобили­зации обратимы, т. к. наряду с мобилизацией возможна и демобили­зация. В этом случае исключительную роль играют фактор времени и субъективный фактор — готовность политических элит к компромиссу, маргинализация «этни­ческих предпринимателей», своевременность и содержательность при­нятых политических решений по ликвидации возникшего кризиса, их реальное осуществление и т. д.

Обычно исследователи предлагают три основных пути урегулиро­вания этнополитических проблем:

Ø  консоциация — т. е. инкорпорация этнических групп, и прежде всего их элит, в политическую и административную структуру госу­дарства;

Ø  синкретизм — культурное представительство этнического разно­образия (предоставление права на «национально-культурную автоно­мию») при фактической деполитизации этничности;

Ø  федерализация — децентрализация и разделение власти по вер­тикали, предполагающие передачу части властных полномочий регио­нальным (т.е. территориальным), а фактически — этническим общно­стям.

Однако для того чтобы добиться успеха в урегулировании этнопо­литических конфликтов, «этничность должна быть максимально деполитизирована, подчинена приоритету прав человека и свободы лич­ности. Национализм не должен переходить в этнонационализм, а дол­жен базироваться на общегражданской солидарности и патриотизме. В системе политических отношений этнический фактор не должен играть большой роли и в идеале вообще может быть исключен из поли­тической сферы как самостоятельный и самоценный при обязатель­ном возрастании его роли в культуре. Поскольку же эта цель прак­тически нигде не достигнута, недопущение открытых этнополитиче­ских конфликтов, превентивные меры по их урегулированию — гораз­до более эффективная стратегия, чем попытки, чаще всего безуспеш­ные, формирования конструктивного взаимодействия сторон в рамках уже открытой фазы этнополитического конфликта. Для большинства мультиэтничных стран мира практическая реализация этих принципов — дело более или менее отдаленного будущего.

Американский специалист по правам человека Э.Клайн убежден в том, что

Ø  права меньшинств, включая этническое групповое право на сохранение национальной культуры, являются фактором обуздания власти национальных государств;

Ø  признание прав меньшинств не должно служить для государств, этнических групп и иных образований предлогом для нарушения или принижения индивидуальных гражданских прав, предусмотренных Пактом о гражданских и политических правах;

Ø  если самоопределение народа приводит к ситуации, представляющей очевидную опасность для жизненных интересов других народов, оно может быть отложено или его условия могут быть модифицированы, а в экстремальных случаях решение о нем может быть отменено;

Ø  отделение не должно быть первым рассматриваемым вариантом при разрешении проблем этнического плюрализма, поскольку оно часто приводит к насилию и к болезненным нарушениям в экономической и социальной сферах.

Если государство демократическое, то возникающие в нем конфликты сопровождаются структурными изменениями самой политической системы государства, а если авторитарное - усилением репрессий и зажимом движений, что приводит к новым узлам напряженности.

Особенно трудноразрешимой проблемой для новых режимов является та, которая предусматривает политические права этнических групп. Профессор социологии Гумбольдтского университета К.Оффе предложил следующие:

Ø  метод убеждения общественности;

Ø  торга при закрытых дверях;

Ø  использования президентских прерогатив;

Ø  вмешательства наднациональных акторов.

Урегулирование этнополитических проблем представляется также возможным эволюционными методами. Политический путь предполагает снижение доверия к националистическим элитам со стороны их избирателей. Массовое сопротивление разорению страны и страданиям способны породить общее осознание того, что нынешний конфликт, война и репрессии создадут историческое оправдание для эскалации конфликта и превращения его в перманентный.

Другой эволюционный путь может заключаться в успешном проведении экономических реформ. Выгоды, которые получат в результате проведения экономических реформ немногие, и относительные потери и утрата уверенности в завтрашнем дне, которые падут на долю большинства, могут способствовать изменению структуры конфликта, поскольку при таком повороте событий объединение, строящееся по профессиональным и классовым признакам, станет более насущно необходимым и актуальным, чем объединение, основанное на этнических различиях. В конечном итоге эти разнообразные линии общественных расколов начнут пересекаться, тем самым нейтрализуя друг друга. В итоге этнические споры будут постепенно уступать спорам материальным, а именно проблемам прав и распределения.

Кроме политического и экономического путей стабилизации этнополитического процесса может быть использован путь культурной модернизации. Он заключается в изменении такого положения дел, когда принадлежность человека к определенной этнической группе составляет сущность его идентичности, чтобы перейти к ситуации многообразия идентичностей - в ней и сам человек и другие люди, с которыми он связан, в зависимости от конкретных условий считают особо значимыми либо его свойства и качества как человеческого существа, либо его идентичность как члена национальной, профессиональной, этнической или религиозной общности.

К числу мер, ведущих к разрешению этнических противоречий, можно отнести:

Ø  передачу существенной доли власти этнорегиональным территориям;

Ø  принятие избирательных законов, стимулирующих межэтнические переговоры;

Ø  создание условий для роста благосостояния экономически неблагополучных меньшинств.

Когда этнические группы требуют определенной доли должностей в государстве (и определенной доли государственных средств) в соответствии с долей в населении, этнополитика переходит в долевой национализм, который претендует не на территориальное господство, а на господство в первую очередь над подвижными общественными финансовыми средствами.

Несомненно, консолидированные демократии имеют относительно больший успех в предотвращении и урегулировании этнополитических конфликтов, однако даже они не обладают иммунитетом против этни­ческого насилия, и политика идентичностей не всегда легко нивелиру­ется даже в плюралистических демократических обществах.

Литература

Абдулатипов Р.Г. Этнополитология. СПб.: Питер, 2004. С. 235-242.

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С.180-221.

Политология: Лексикон / Под ред. А.И.Соловьева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. С.769-771.

[1] Фундированный – твердый, устойчивый, закрепленный.

[2] Эскалация – постепенное увеличение, усиление, расширение чего-либо.

[3] Булгарское царство, Великая Болгария - раннегосударственное объединение, сложившееся в 631 в Приазовье. Основное население - тюркоязычные протоболгары.

[4] Казанское царство - часть Золотоордынской империи при среднем течении Волги, отделившаяся от нее в самостоятельное ханство со столицей в городе Казани. В 1552 г завоевано русским царем Иваном Грозным.

[5] Идель-Урал (Урало-Волжский штат) — наименование нереализованного проекта национального государства татар и башкир.

[6] Великия Биармия (IX век) - известная по сагам историческая область на севере Восточной Европы, предположительно располагавшаяся на территории современной Архангельской области, в бассейне Северной Двины (существует и ряд иных версий, в соответствии с которыми Бьярмаланд мог располагаться в различных местах Севера Восточной  Европы). Оттуда в бассейн Волги вёл Заволоцкий торговый путь. Бьярм, биарм — употреблявшийся викингами этноним, обозначавший жителей страны Бьярмаланд.