Тема 4. Национальные государства и империи

1.      Национальное государство: модели перехода от этнокультурного многообразия к политическому сообществу.

Сегодня с точки зрения права необходимыми признаками госу­дарства служат три элемента:

Ø  государственная территория,

Ø  государ­ственный народ,

Ø  государственная власть.

В юридическом и полити­ческом смысле понятие «государство» обычно используется в узком смысле слова — как институт господства, носитель государственной власти (права на легитимное принуждение). Так, согласно ст. I Кон­венции Монтевидео о правах и обязанностях государств 1933 г. «го­сударство как субъект международного права должно обладать сле­дующими признаками:

(а) постоянным населением;

(б) определенной территорией;

(в) правительством и

(г) способностью вступать в отно­шения с другими государствами».

Государство противопоставляется обществу и выступает по отношению к нему как орудие руководства и управления. От других политических институтов государство отличается:

1) на­личием особой группы людей, занятых исключительно управлени­ем обществом и охраной его экономической и социальной структу­ры;

2) монополней на легитимное насилие;

3) правом и возможно­стью осуществления внутренней и внешней политики от имени суве­рена - народа/нации;

4) суверенным правом издания законов и пра­вил, обязательных для всего населения;

5) монопольным правом на взимание налогов и сборов с населения, на формирование нацио­нального бюджета;

6) организацией власти по территориальному при­знаку.

Притом значительная часть граждан должна испытывать положи­тельные эмоции от сознания принадлежности к данному националь­ному единству и наделяет государственную власть легитимностью.

Приведем в связи с этим современный вариант определения госу­дарства: это «особый вид ассоциации, отличающийся от всех прочих, прежде всего степенью обеспечения согласия с установленными в нем нормами и правилами со стороны тех людей, на которых методами принуждения распространяется его юрисдикция. Когда мы говорим о «правительстве», то имеем, как правило, в виду систему власти госу­дарства, под чьей юрисдикцией находимся».

Несомненно как то, что нация складывается в тесной исторической связи с процессом государственного строительства, так и то, что госу­дарство в Западной Европе предшествует нации. Сложившиеся здесь в XVIII-XIX вв. централизованные государства выступали важными факторами национального строительства по следующим причинам:

Ø  закрепление устойчивых государственных границ создало внешние рамки, в которых гораздо быстрее и эффективнее протекали про­цессы культурной, языковой и экономической интеграции;

Ø  государство способствовало возникновению чувства общности исторических судеб, в частности в отношениях с другими народами в рамках универсальной формулы идентификации «мы» — «они»;

Ø  оно создавало общую для всей формирующейся нации идеоло­гию, отражающую национальные проблемы (ее распространению в значительной степени способствует институт всеобщей воинской по­винности);

Ø  оно поддерживало культурную деятельность, способствовавшую созданию нации;

Ø  через государственную систему народного образования и массо­вую печать навязывались единые стандарты культуры и языка;

Ø  новые средства коммуникации (газеты, железные дороги и др.) постепенно формировали единое национальное информационное про­странство;

Ø  зачастую государство становилось инициатором обособления национальной церкви (Англиканская церковь в Англии, «государствен­ные» церкви скандинавских стран);

Ø  оно разрушило внутренние экономические и политические барье­ры, чем способствовало формированию единого национального рынка.

В то же время там, где процесс национального строительства про­текал успешно, государство получало новую - и гораздо более надеж­ную, чем прежде, - основу своего существования и развития.

Процессы социальной модернизации и западная либеральная демо­кратия как их политический продукт впервые делают человека лично свободным, оставляя его один на один со всем окружающим миром. Между властью и человеком не остается посредников, и власть ве­дет диалог уже не с сословием или общиной, но с отдельной лично­стью. Чтобы получить ее безусловную лояльность, государство долж­но сформировать у граждан унифицированную идентичность, чего требует само «европейское светское национальное государство с его знаменитой концепцией всеобщего гражданства, с его нацеленностью на устранение различий во имя однородной (часто иллюзорной) куль­туры, с его требованием обеспечения правовой и фискальной юрис­дикции в пределах своих четко очерченных границ и исключительного контроля над применением силовых средств, а также с его основным упором на принципы прав, обязанностей и автономии личности».

Без усвоения перечисленных установок и ценностей всеми граждана­ми система, основанная на личной свободе, просто не сможет функци­онировать. Поэтому становится неизбежным осуществление физиче­ского и символического насилия, монополия на которое принадлежит государству, во имя нейтрализации или разрушения традиционных идентичностей (сословной, локально-территориальной и др.) и продуци­рования нового единства, новой «воображаемой общности»нации. Именно такая общность призвана была решить «острую проблему ло­яльности гражданина по отношению к государству и существующему строю и его идентификации с ними».

Государства Нового времени должны создавать базу своего существования, и они оправдывают соб­ственное бытие с помощью национализма, поскольку именно нацио­нализм превращает легитимность нации в высшую легитимность. Он становится основным способом выражения чувства единства с опреде­ленной суверенной национальной общностью. Отсюда и определение Д. Кола: «Государство-нация есть учреждение, обладающее моно­полией на легитимную культуру в пределах определенной террито­рии».

«Случаи, когда национальная идентификация и сфера дей­ствия легальной (государственной) власти совпадают, мы называем нациями-государствами, — отмечают авторы известного американско­го учебника «Сравнительная политология сегодня: Мировой обзор». - В XX столетии нации-государства начали рассматриваться как есте­ственная и, возможно, идеальная форма организации государств. (...) Но в большинстве современных государств, как и в государствах прошлого, корреляция между нацией и государством далеко не столь отчетлива».

Формирование национального государства, как отмечает Ю. Хабермас, позволило решить сразу две важные проблемы: новое государство учредило демократический способ легитимации власти, осуществляе­мой на основе новой формы социальной интеграции.

Демос как народ, наделенный правом политического господства, состоит, согласно либеральной концепции, из круга лиц, который юри­дически определяется через критерий гражданства. Поэтому легитим­ность современных национальных государств, прежде всего демокра­тических, основывается на системе единого и равного гражданства. Граждане — не только объект, но также и субъект власти: в своих соци­альных взаимоотношениях они являются носителями власти, устанав­ливают и легитимируют власть — вне зависимости от того, выступают ли они активными участниками или всего лишь пассивными наблю­дателями действий государства. Гражданство определяет основопо­лагающую связь государства и индивидов, его образующих, и обос­новывает как право политиков на принятие обязательных для всех граждан решений, так и обязанность нести отчет за их правильность и эффективность.

Система гражданства содержит в себе два принципа принадлеж­ности к сообществу граждан.

Первыйпринцип национальности (миф об общем происхождении и национальном единстве). Он определяет принадлежность к сообществу примордиально — по факту рождения или «через кровь». Пере­дача гражданского статуса по наследству закрепляет эксклюзивность гражданства. Человек рождается лишь однажды и не выбирает роди­телей. Сам по себе факт рождения приписывает индивида к опреде­ленному национальному сообществу. Этот принцип принадлежности к сообществу граждан принципиально закрывает его для «чужих». Он основан на традиционном, внутрисемейном воспроизводстве граждан­ской солидарности.

Второй принцип гражданстватерриториальный — принципиаль­но открыт для всех, проживающих на государственной территории. Это эгалитарный, достижительный принцип гражданства. Все те, кто легально находится на территории и ведет надлежащий образ жиз­ни, включаются в сообщество равных. Следуя этому принципу никто из проживающих на территории не может быть исключен из системы обеспечения социального равенства без особого повода.

Таким об­разом, современные государства параллельно оперируют кардинально различными принципами регулирования доступа к гражданскому ста­тусу традиционным, или наследственным, и эгалитарным, или достижительным. Эти принципы не сталкиваются друг с другом в прак­тике взаимодействия государства с «коренным населением». Граждан­ский статус этого населения как передается по наследству, так и посто­янно подтверждается публичной демонстрацией лояльности: участием в выборах, оплатой налогов и т. д.».

Исходя из вышесказанного, не являющаяся легитимной власть не может считаться ни законной, ни демократической. Правомерной и правомочной следует признать только ту форму власти, которая га­рантирует всеобщее и сознательное участие граждан в политической жизни и получает активную поддержку народа. В современном государстве гражданин не связан с государством этнической принадлежностью, а патриотизм его име­ет скорее гражданскую основу. Он примыкает и признает государство потому, что последнее создает ему такие условия жизни, в которых может быть реализован его собственный интерес.

«Подданность» (участие только в навязываемых государством формах политической активности) или пассивность (пассивное подчи­нение властным структурам) должны быть отвергнуты как источники правомочности власти, поскольку отсутствие активной поддержки мо­жет быть и проявлением не нашедшего выхода глухого недовольства.

Таким образом, государство из простого инструмента власти-насилия превращается в правовое государство, кото­рое «освящено» тем, что оно создает право (идея суверенитета пра­ва). По мере того как религиозно-метафизическая легитимация госу­дарства оказывается неубедительной, эта теория правового государ­ства должна стать единственно возможной и оправданной. «Правовое государство... есть относительно централизованный правопорядок, в соответствии с которым отправление правосудия и управление осно­вываются на законах (т.е. на общих правовых нормах), принимаемых избранным народом парламентом с участием или без участия главы государства; члены правительства ответственны за свои акты; суды независимы; а также гарантируются определенные гражданские сво­боды, в особенности свобода вероисповедания, свобода совести и сво­бода слова».

Государство здесь выступает как особое юридическое лицо, субъект прав и обязанностей во многих внутригосударственных отношениях и в международном общении. В гражданско-правовых от­ношениях, в финансовом праве оно выступает в виде казны, оно может быть ответчиком (например, по искам граждан к президенту стра­ны, при материальной ответственности правительства за вред, причи­ненный гражданам в случае нарушения закона), является стороной в конституционно-правовых отношениях и т. д. Однако конструкция го­сударства как совокупности правоотношений имеет формализованный характер и потому недостаточна. Как писал французский исследова­тель Ж. Жоржелъ, «хотя право иногда успешно сопротивляется и да­же одерживает верх над политикой, ему всегда в итоге достается роль вечного побежденного», ибо «политические императивы обычно ока­зываются более могущественными, чем юридические соображения».

Для традиционного общества с его религиозной легитимацией вла­сти монарха проблема разрыва между формально-правовой и реаль­ной структурой власти не стояла столь остро. Правовое закрепление принципа суверенитета монарха во многом отражало фактическую ситуацию в существующих абсолютных монархиях. Данный разрыв стал заметен при переходе в обосновании законности власти к прин­ципам народного суверенитета и демократии. Современное государ­ство - это нация-государство, представляющая собой «общность лю­дей, которые по этническим, культурным или историческим причинам хотят управляться по одинаковым зако­нам, составлять государство, причем не важно, большое или малое», - писал Э. Дюркгейм. То есть осуществление принципа господства права возможно здесь только при условии легитимности государства в глазах общества.

Исследователи выделяют различные реально существовавшие в ис­тории и существующие сегодня модели перехода от этнокультурно­го многообразия к политическому (национальному) сообществу. Так, У. Альтерматт вычленяет четыре таких модели:

1)   многонациональная империя (от Римской империи до габсбург­ской монархии), где основой совместной жизни народов и религиозных групп было политико-правовое регулирование;

2)   бинациональные или тринациональные государства (Швейца­рия, Бельгия, Кипр, Ливан), где различные народы договариваются относительно правил совместной жизни;

3)   классическое национальное государство западного типа (Фран­ция), в котором доминантный народ управляет общественной жизнью.
Национальное государство признает право на инобытие не групп, а ин­дивидов, поскольку культурные различия рассматриваются как лич­ное, а не коллективное дело;

4)   иммиграционное общество (США). Оно национализирует толь­ко политические права граждан и признает культурную множествен­ность.

Однако невозможно подвести под выделенные идеально-чистые типы политической общности все конкретно-исторические примеры. Действительно, в других, неевропейских регионах мира, например на Востоке, всесильное государство было не результатом какого-либо «об­щественного договора» между людьми, а «творением божественного абсолюта», которое управляется его «наместником на земле», поэтому человек должен находиться в неизменном подчинении у государства. Государство (в лице персонифицирующего его правителя) воспринима­ется как носитель политической, экономической и духовной власти од­новременно. В рамках восточного государства частная собственность, которая на Западе служит необходимой предпосылкой гражданских прав и свобод человека, является вторичным элементом, подчинен­ным и жестко контролируемым со стороны государственной власти. Даже марксистский социализм на Востоке стал одной из смягченных модификаций восточного деспотического государства.

2.      Образование национальных государств в конце ХХ века: причины и последствия

В конце ХХ столетия в Европе возникли новые национальные государства, что рассматривается некоторыми современными исследователями как анахронизм. Если национальное объединение обоих германских государств в большинстве случаев сопровождалось пониманием, хотя иногда и сме­шанным с озабоченностью, то национально мотивированный раскол трех государствЧехословакии, Югославии и Советского Союза, прибли­зительно совпавший по времени с крахом господства коммунистической партии, рассматривался многими как регрессия, как возврат к считавше­муся преодоленным национализму. Именно объ­единение государств, а не раскол казалось политической задачей на исходе XX века.

Значит ли это, что сам принцип национального государства в Европе празднует триумф, в то время как национальные государства постепенно обречены на гибель? Или же процесс, который некоторые современники понимают как конец существования национального государства, являет­ся не чем иным, как изменением его функции во взаимозависимом мире? Имеет ли вообще в таком случае смысл для наций, не имеющих собствен­ного государства или еще не объединенных в одном государстве, стре­миться к его созданию, даже если национальное государство в XXI веке совершенно очевидно не выполняет и не может выполнять тех функций, которые оно выполняло в XIX и в первой половине XX века?

В Европе изменение функций национального государства в между­народной системе является двойным:

во-первых, глобализация экономики и общества, транснационализация, а также политическое и воен­ное международное устройство принципиально сужают поле действия национального государства и его компетенции по принятию решений;

во-вторых, большинство европейских национальных государств под­чиняются наднациональному интеграционному процессу. При этом национальные государства, видимо, на долгое время передают надгосударственным инстанциям Евросоюза важные компетенции, вытекающие из их государственного суверенитета. При этом по состоянию на сегод­няшний день невозможно с уверенностью сказать, что в будущем из них возникнет европейское супранациональное государство в виде федераль­ного государства национальных государств, входящих в состав другого государства.

В Восточной Европе долгое время оставалось неясным: чем является европейско-азиатское Содружество Независимых Государств (СНГ) - лишь переходной организацией для решения вопроса советского наследства и полного роспуска советских институтов? Часто официально еще в эру Бориса Ельцина утверждалось, что СНГ является ядром но­вого, второго европейского интеграционного процесса в восточной части посткоммунистической Европы и Северной Азии. С начала XXI века уже почти ничего не говорит в пользу интеграцион­ной способности СНГ.

В конце 1980-х годов было очевидно, что либерализация и демокра­тизация коммунистической Европы стоят в непосредственной взаимосвя­зи с ее национализацией. Демократизация Советского Союза, Югославии и Чехословакии означала распад этих трех многонациональных федера­тивных государств, так как демократические движения были преимуще­ственно национальными движениями в государствах в составе других го­сударств или этнонациональными, т. е. они не были охватывающими все государство национальными движениями. Государственное советское, югославское или чехословацкое национальное самосознание, как и «со­циалистическое немецкое» в ГДР, оказалось однозначно слабее обычного этнического национального сознания, опирающегося в первую очередь на языковую общность, а во вторую — кое-где на общее происхождение (узкие родственные связи), религиозное вероисповедание или привер­женность региону[1].

Вопреки широко распространенному представлению, что демократия и национализм (стремление к собственной государственности) противоречат друг другу, между ними, очевидно, существует тесная взаимосвязь, наблю­дающаяся вновь и вновь, а именно уже с 1789 года во Франции и в США. Национализм с самого начала выступает в виде своих двух главных вариантов: государственно-национальном и этнонациональном, не только как идея, но и как сознательное бытие и поведение.

Возрождение в середине 1980-х годов этнонационального сознания вследствие либерализации и демократизации части Европы, находившей­ся под коммунистическим господством, привело к образованию в течение 17 месяцев 17 новых государств; в 2006 году к ним прибавилась Черно­гория как 18-е государство.

Новый национализм начал проявляться с 1986 года не только в форме разрушающего государства национализма в трех многонациональных госу­дарствах и в ГДР, но и в пяти государствах, сохранившихся как националь­ные государства: Польша, Венгрия, Румыния, Болгария и Албания. В пяти последних государствах новый национализм не разрушил государ­ственно-территориальную целостность, но сыграл значительную роль в рас­паде коммунистической системы межгосударственных отношений, а именно Организации Варшавского договора (ОВД) и Совета экономической взаимо­помощи (СЭВ) весной и летом 1991 года. Кроме того, он расколол населе­ние государств в одних случаях глубже, в других менее глубоко — по всей этнонациональной линии и вызвал требование пересмотра границ и изменения внутриго­сударственного порядка, а также изменений в национальной политике. В ко­нечном счете, национализм повлек за собой возникновение многочисленных этнонациональных партий, которые часто оказывают решающее влияние на политический процесс новых государств.

Очевидно, что национальное государство в начале XXI века сохранит за собой функцию обеспечения в нашем взаимозависимом мире этническо-культурного своеобразия и социального равноправия этнонации с другими этнонациями, в то время как функции внешней безопас­ности и экономического развития оно почти полностью передаст меж­дународным и супранациональным организациям. С этой точки зрения глобализация, интернационализация и европеизация, с одной стороны, и национализацияс другой, не являются противоречием, а вполне совместимыми в историческом смысле противоположными тенденция­ми развития. Национализация общества делает возможными европеиза­цию и глобализацию в виде добровольного объединения и углубленного сотрудничества национальных государств, и напротив, глобализация и европеизация провоцируют постоянно изменяющийся — демократиче­ский или недемократический — национализм.

С этой точки зрения распад коммунистических многонациональ­ных государств в конце XX века, как и династических полиэтнических империй в конце Первой мировой войны на большое количество ма­леньких и несколько больших национальных государств, является не­избежной стадией, которую необходимо пройти на пути к новой форме многонациональной и супранациональной государственности, если их удастся интегрировать в политически запланированную эволюцию европейской государственности, как отражение их национальных потребностей и интересов, так и их национализма. Европейская государственность потре­бует внутренней реорганизации многих национальных государств в феде­ративные национальные государства и изменения функций национальной государственности. При этом национализм не «преодолевается» или «уп­раздняется», а трансформируется и смягчается и тем самым регулируется, вследствие чего устраняется его разрушительный потенциал.

Так как ев­ропейское единое государство, скорее всего, так и не станет реальностью, и на сегодняшний день почти не имеет сторонников, объединение Европы можно представить себе только как развитие, осуществляющееся шаг за шагом на пути от объединенных к соединенным штатам Европы, причем на первых порах останется неясным, перевесят ли федеральные структу­ры в долгосрочной перспективе доминирующие конфедеральные компоненты Евросоюза. Также остается неясным, насколько успешно будет продолжаться интеграция Европы, или же она потерпит провал вследствие еще более далеко идущей, по сравнению с сегодняш­ней, экономической и политической интеграцией — по причине недоста­точной европейской политики в вопросе национальностей, неправильно оценивающей национальные интересы и потребности. Каждый шаг в направлении усиления европейских национально-партикулярных инс­титутов должен будет оставаться в поле зрения, встанет необходимость переосмысления причин краха коммунистических, многонациональных государств, династических полиэтнических империй, исторической силы национализма и идеи национального государства и его общественных функций, так как эти причины нельзя искать только лишь в коммунисти­ческих или монархистских системах господства.

Как и в начале истории образования современного национального го­сударства в конце XVIII века и в XIX веке, так и в конце XX века демок­ратия и национализм снова выступают как две стороны одной и той же медали, а именно суверенитета народа. Демократия представляет собой форму господства, имеющего государство, и конституцию народа. До сих пор она была осуществлена только лишь как на­ционально-партикулярная демократия, а не как человеческо-глобальная. Национализм, как он понимается здесь, отграничивает большую груп­пу людей, которые хотят быть народом государства от других людей и больших групп и обосновывает единство существующего или желаемого демоса как нации внутри государства и за его пределами.

Хотя изначально национализм был тесно связан с демократией, нация исторически учредилась демократическим путем, и демократические нации отграничились от других государственных народов, управляемых недемократическим путем, вскоре возникли национальные движения, для которых национально-государственное единство было важнее, чем демократическая конституция желаемого национального государства и свободы граждан в нем. Тем самым национализм в общественно-поли­тическом смысле остался без содержания и стал открытым для разных общественно-политических идеологий, как, например, либерализм, со­циализм, коммунизм, фашизм, национал-социализм и т. д., а также для связи со всеми современными демократическими и недемократическими государственными формами, основывающимися на принципе суверени­тета народа. Это значит, что национализм в общественно-политическом смысле не является ни «левым», ни «правым», ни находящимся «в сере­дине», он имеет всего лишь одно государственно-политическое значение: отграничение существующего или желаемого народа определенного го­сударства от других народов.

Таким образом, такое понятие национализма намного шире, чем обще­принятое понятие, характеризующееся полемикой, охватывающее агрессивные, насильственные, нетолерантные и надменные формы национального сознания, в то время как его «нормальные», «здоровые», умеренные и толерантные формы часто называются патриотизмом. Науч­ные исследования национализма рассматривают как «хороший» патрио­тизм, так и «злобный» национализм (в обиходном языке, в полемическом смысле слова)[2], так как, во-первых, критерии оценки для разделения на­ционального сознания на хорошее и злобное сильно зависят от полити­ческих партий и конъюнктуры, во-вторых, национальные участники ред­ко являются однородными и мыслят принципиально, и их национальные действия невозможно определить как «хорошие» или «злобные». Часто в зависимости от ситуации они действуют агрессивно, применяют на­силие и нетолерантны или же кооперативны, мирны и терпимы. Таким образом, рекомендуется применять слово «национализм» в науке не как негативное слово, а нейтрально, а использования слов «националист» и «националистический» как чисто ругательные следует по возможности полностью избегать.

В показанном здесь смысле невозможно представить партикулярную демократию без национализма, так как каждая существующая или же­лаемая демократия должна отграничить свою территорию и свой народ от соседей и придать этому легитимацию. Одна лишь нормативная сила фактической государственности является слишком слабой для того, что­бы в долгосрочной перспективе противостоять внутренним и внешним попыткам ее устранения. Однако национализм без демократии и в будущем будет возможен, так как суверенитет народа может быть выражен также в виде плебисцитного, демотического господства (охлократии или господства толпы), т. е. в виде популистского недемократического господства, под­держиваемого народным большин­ством. Охлократия в большинстве случаев быстро переходит в олигархию или даже в автократию (тиранию). Современная олигархия, т. е. господ­ство немногих, выступает как партийный абсолютизм, при котором меньшинство государственного партийного аппарата квазидемократически создает видимость господствования на благо народа, узурпировав при этом право властвовать от имени народа. Такой формой господства являлся партийный коммунизм в Европе с 1917 по 1991 год, ставший на определенное время автократией (тиранией) в форме стали­низма. Как часто бывало в истории национализма, в некоторых случаях нелиберальные, недемократичные, т. е. автократичные, олигархические или охлократические тенденции одержали в бывшей коммунистической Европе верх над существовавшими в начале в национальных движениях либеральными и демократическими подходами. Неожиданное исчезнове­ние этих четырех государств: СССР, СФРЮ, ЧССР и ГДР, которые в об­щем понимании считались национальными государствами, и образование большого числа новых государств, которые также хотят считаться нацио­нальными государствами, вновь ставит на повестку дня старые вопросы о том, что следует понимать под государством, нацией и народом (polls как civ it as или res publica, demos как ethnos, populus как natio или gens), a также под национальным государством.

В современном мире наблюдается такое большое количество вариантов нации, народа, национального государства и т. д., что стоит насущная необходимость разработать дифференцированные понятия, выходящие из дуалистического различия между западным (французским) политическим и восточным (немецким) культурным по­нятиями нации: государственная нация и культурная нация. Критерием дифференцирования должна стать пригодность понятия для поиска объяснения мирной или немирной жизни людей друг с другом, определяемой при­сутствием или отсутствием насилия совместной жизни людей различной этнической принадлежности и с различным национальным сознанием, а также объяснения успешной или неудавшейся демократизации и стаби­лизации государств в эру трансформации коммунистической и постком­мунистической Европе. Для этого представляется необходимой и полез­ной дифференцированная типология наций, национальных государств и национализмов.

Гражданские войны и войны между государствами, насилие и отсутствие насилия, а также автократические и демократические тенденции развития стабильных и хрупких государств, бесспорно, зависят от боль­шого количества факторов - экономических, социальных, региональных и культурных различий в разных государствах и международных системах государств. Целесообразно поставить вопрос о том, имеют ли определенные этнические структуры более высокие шансы на разрешение конфликтов без применения насилия и на успешную демок­ратизацию и стабилизацию в сравнении с другими? Важнейшую роль здесь играет понимание нации со стороны значимых общественно-поли­тических акторов.

3.      Уровни государственности

Традиционная наука по изучению национализма сосредоточена на независимом суверенном государстве, как и большинство национальных движений. Однако уровень независимого суверенного государства являет­ся всего лишь одним уровнем государственности. Сегодня он перекрыва­ется уровнем прочного союза государств, который в Европе включает по­дуровень объединения государств или супранациональной организации, уже имеющей некоторые элементы федеративной государственности.

Кроме того, большое количество государств подразделено на один или несколько субгосударственных уровней, это  уровень госу­дарства в составе других государств в рамках федеративного государства, один или несколько уровней автономного государства или территории и изредка также уровень автономной корпорации, т. е. объединение единиц с государственными функциями, как это было постулировано в австро-марксистской теории национальностей и как это частично осуществля­лось или осуществляется на практике с начала XX века в Моравии, Бу­ковине, Эстонии, Венгрии и Бельгии. Самые низкие уровни составляют в большинстве случаев подгосударственные уровни сельских и городских районов и уровень общины.

Все или некоторые государственные единицы на этих уровнях могут иметь собственный, специфичный национальный характер. Это значит, национальная государственность подразделена таким же образом, как и сама государственность. Национальные движения не обязательно должны стремиться только к не­зависимому, суверенному национальному государству, они одновременно могут иметь супранациональный, европейско-интегративный характер, как это часто имело и имеет место в посткоммунистической Европе. Кро­ме того, они могут довольствоваться субнациональным государственным подразделением в названных государственных подуровнях, как это в настоящее время делает большинство фламандцев в федеративном госу­дарстве Бельгия и каталонцы в автономном государстве в Испании.

Государственно-территориальная трансформация в восточной части Европы, большей частью совершившаяся в короткий период времени с 3 октября 1990 года по 1 января 1993 года, в некоторых час­тях Восточной Европы не завершилась по сегодняшний день, прежде всего на Балканах и на Кавказе. Государственно-территориальная транс­формация охватывает три главных уровня государственности:

Ø  надгосударственный уровень союзов государств,

Ø  независимое, суверенное госу­дарство и

Ø  подгосударственные подразделения.

Каждый из этих основных уровней подразделен на несколько подуровней.

3.1.            Трансформация союзов в посткоммунистической Европе.

Старая коммунистическая Европа в своей союзной политике была почти полностью гомогенной. Кроме советской системы союзов с семью государствами существовало всего лишь два нейтральных государства: Югославия и Албания.

Таблица 1.

Структура союза коммунистической Европы в 1988 году, на основе данных Fischer Weltalmanach, 1990, Frankfurt, 1989.

  Государства Площадь, млн. км2

Население,

млн. чел.

ОВГ/ СЭВ 7 6,4 330
Нейтральные 2 0,3 26

В XX веке число не входящих в союзы, международно признанных, независимых и суверенных государств шаг за шагом уменьшалось. С момента вступления Швейцарии в ООН в 2002 году все государства, за исключением Ватикана, являются членами этого союза государств, имеющего неограниченное время действия. Так же шаг за шагом суве­ренитет этих объединенных в союзе государств был ограничен, частич­но добровольно, частично принужденно со стороны других государств в виде отказа от права наступательной войны и передачи ответствен­ности за международное обеспечение мира Совету Безопасности ООН.

Это значит, что современное государство имеет только ограниченную независимость и ограниченный суверенитет. Особенностью Западной Европы является дополнительное добровольное ограничение суверени­тета многих государств, также осуществляющееся постепенно, начиная с 1952 года, и породившее Евросоюз. При этом страны - члены Ев­росоюза делегировали существенные права европейским институтам и тем самым частично придали этим институтам характер федеративного государства, что определило различия между классическим союзом го­сударств (международная организация) и новым типом международной государственности — объединением государств (супранациональная организация), которое пока существует только в Европе.

Государственная трансформация коммунистической Европы охва­тывает в высокой мере также оба эти уровня союзов государств, так как новые независимые государства с самого начала вступили или хо­тят вскоре вступить как в классические союзы государств (глобальная ООН, региональное СНГ, ГУАМ, НАТО), так и частично в союз госу­дарств в рамках ЕС.

Анализ уровня союзов государств показаны в обзоре, так как политическая, социально-эко­номическая и частично внутригосударственная трансформация, с одной стороны, является предпосылкой вступления в ЕС (и в НАТО), с другой стороны, перспектива членства в ЕС являлась и в некоторых случаях все еще является рычагом для более интенсивной внутригосударственной трансформации.

Таблица 2.

Структура союза посткоммунистической Европы в 2007 году, на основе данных Fischer Weltalmanach, 2000, Frankfurt, 1999.

  Государства Площадь, млн. км2

Население,

млн. чел.

СНГ 7 5,3 214
Зона расширения ЕС 16 1,4 144
Европейское Сообщество 1990 1 0,1 17
Евросоюз 2004 8 0,7 73
Евросоюз 2007 2 0,3 31
Евросоюз позже 5 0,3 23

После выхода трех прибалтийских государств из Советского Союза в августе 1991 года была предпринята попытка смягчить разделяющее воздействие полного распада Советского Союза в декабре 1991 года и в отличие от Югославии и Чехословакии объединить бывшие советские республики в новый государственный союз: Содружество Независимых Государств. К СНГ в конечном счете присоединились все оставшиеся 12 постсоветских государств, однако Азербайджан, Молдавия и прежде всего Грузия сделали это только лишь после массивного давления со сто­роны России в 1993 и 1994 годах. Эти государства, а также Украина, поч­ти не участвовали в попытках реинтеграции в СНГ и в настоящее время скорее склонны вступить в ЕС и НАТО.

Все другие посткоммунистические государства уже стали членами ЕС или однозначно входят в зону расширения ЕС, так что социально-системная Восточная Европа разделилась на две части: однаориен­тированная на Запад с целью интеграции в НАТО и в ЕС, другаяори­ентированная на Россию со слабеющей готовностью к реинтеграции в рамках СНГ государств бывшего Советского Союза, за исключени­ем прибалтийских государств. Примеру невступления в ЕС Швейца­рии, Норвегии и Исландии, однозначно являющихся демократически­ми государствами с рыночной экономикой, не хочет следовать ни одно посткоммунистическое государство. В начале XXI века способность СНГ к интеграции практически сошла на нет, некоторые члены СНГ сейчас стремятся также вступить в НАТО и в ЕС. Однако пока важным остается четкое разделение бывшей коммунистической Европы на пространство расширения ЕС с 16 государствами площадью 1,4 млн. км2 и с населением в 144 млн. чел. и на намного большее пространство СНГ с семью госу­дарствами площадью 5,3 млн. км2 и населением в 214 млн. чел.

3.2.            Превращение суверенных государств в составе трех коммунистических федераций в независимые государства.

В центре стоят вопросы о движущей силе в про­цессе образования нового и реструктуризации старого национального го­сударства (второй уровень), а также о сохранении или новом структури­ровании внутреннего государственного порядка этих государств (третий уровень).

На втором уровне государственной трансформации независимые государства были объединены или стали новыми независимыми госу­дарствами в результате роспуска государств. Приблизительно 255 млн. европейцев имеют в результате трансформации государственного поряд­ка другое гражданство. Это 72% всех европейцев, живших в прошлом под коммунистическим господством. Из существовавших в 1988 году девяти коммунистических государств пять лет спустя четыре государ­ства прекратили свое существование, только лишь пять «национальных» государств — Польша, Венгрия, Румыния, Болгария и Албания сохрани­лись. «Частично национальная» ГДР соединилась с ФРГ, а вместо трех коммунистических «многонациональных» государств Советского Союза, Югославии и Чехословакии возникло 16 государств из 18 федерирован­ных государств в составе других государств; только Сербия и Черногория сначала остались в Федеративной Республике Югославия, затем они в 2003 году объединились в слабый союз Сербии и Черногории, и в конце концов они в 2006 году стали независимыми.

Наибольшая часть Восточной Европы получила новый государствен­но-территориальный порядок уже в 1990-1995 годы, когда закончились почти все войны, связанные с реорганизацией государственного поряд­ка. Но государственная трансформация посткоммунистической Европы, видимо, еще не завершена. Пока стали независимыми всего 18 федери­рованных государств в составе других государств (в большинстве случа­ев называемых республиками), входивших в три «многонациональные» федерации, и тем самым присоединились к пяти старым независимым международно признанным государствам, не изменившим свою терри­ториальную целостность. Однако четыре из них поменяли принадлеж­ность к союзам: Польша, Венгрия, Румыния и Болгария. Политически и морально роспуск федераций был обоснован правом народов (наций в эт­ническом понимании) на самоопределение, однако юридически они вос­пользовались своим правом выхода из федеративного государства, исходя из права на самоопределение народов республик на основе суверенитета государств в составе других государств, закрепленного в коммунистичес­ких конституциях. Таким образом, сохранилась фикция государственной целостности, хотя до 1991 года под этим подразумевалась лишь целост­ность независимых государств и членов Организации Объединенных На­ций, а не федерированных государств в составе других государств.

Классические федеративные государства США, Швейцария, Герман­ская империя были объединениями суверенных государств. Поэтому федеративное государство не имело первоначального суверенитета (вы­сшую государственную власть), а лишь суверенитет, делегированный федерированными государствами.

Советский Союз также образовался в результате объединения государств, сохранивших с точки зрения консти­туционного права свой суверенитет. В отличие от этого ЧССР и СФРЮ образовались в результате расчленения существующего государства, при­чем федерированные республики на основе коммунистического понима­ния нации и федерализма также были объявлены суверенными с точки зрения конституционного права. В соответствии с коммунистическим пониманием, что социалистический интернационализм исторически одержит победу, считалось, что суверенное «национальное» решение для многонационального федеративного государства и для социалистическо­го союза государств является исторически необратимым.

Исторический опыт периода 1991-1993 годов привел к переоценке федерализма. С этого времени он рассматривается в Восточной Европе не как форма объединения государств, сохраняющих сущест­венные элементы самостоятельности, а как опасная форма, предшествую­щая окончательному расколу существующего государства. Конструкторы новой (боснийско-хорватской) «Федерации Боснии и Герцеговины» и ее супрафедерация с «Республикой Сербской», ставшая «Республикой Бос­ния и Герцеговина» старались поэтому не называть новые образовавшиеся государства в со­ставе других государств «государствами». Они использовали обозначе­ние «кантон» (как и давшие название швейцарские кантоны, они являют­ся вполне суверенными, хотя и надолго связанными союзом государства) и «энтитет», не наделенные суверенитетом. Также в превращенном из РСФСР в «Российскую Федерацию — Россия» федеративном государ­стве было создано новое понятие для государств в его составе: «субъекты федерации», и хотя некоторые из них называются республиками, они не считаются суверенными государствами, которым дается право выйти из федерации или распустить ее. Только образованная из Сербии и Черно­гории в 1992 году «Федеративная Республика Югославия» в конечном счете, не оспаривала суверенное право Черногории выйти из состава фе­дерированного государства, а оспаривала это право лишь в отношении провинции Косово.

3.3.            Изменение статуса автономных государств в составе других государств и автономных территорий

Кроме суверенных федерированных государств в составе других го­сударств (союзные республики или республики), в некоторых государ­ствах в составе Советского Союза и Югославии существует еще целый ряд внутригосударственных территориальных единиц с национальным характером. В республике Сербия это были две провинции Воеводина и Косово, а в европейской части советских союзных респуб­лик Россия, Грузия и Азербайджан - 19 автономных государств (авто­номных республик в отличие от суверенных республик) и 17 автономных территорий, а именно семь автономных областей и десять автономных округов, имеющих различную степень и ступень автономии.

И хотя автономные государственные единицы имели ограниченную свободу в СССР и несколько большую в Югославии под более децентральным руководством, эти единицы все-таки имели определенное и немалое значение для сохране­ния многочисленных этнических культур страны и вносили свой вклад в представительство этносов в общественных и политических институтах. Поэтому парламенты, правительства и администрации различных единиц в Восточной Европе могли играть такую незаурядно большую роль в процессе трансформации, частично они были втянуты в события общественными движениями, частично организовывали их и придавали им стимул.

Всем государствам, не являющимся суверенными, а лишь автоном­ными, и всем территориям (области, провинции, округа) было до сих пор отказано в праве на независимость. И все-таки некоторые такие государственные подразделения пытались достичь независимости. На сегодняшний день пяти территориальным единицам удалось создать не признанные международно де-факто государства, значит стать государствами со всеми тремя классическими элементами, а именно дли­тельное осуществление государственной власти на территории государ­ства и над народом государства. Это касается Нагорного Карабаха в Азербайджане, Абхазии и Южной Осетии в Грузии, Приднестро­вья в Молдавии и Косово в Сербии.

В Косово автономия была отменена сербским правительством в 1989 году; албанцы же подпольно создали в 1991-1992 годы собствен­ные, нацеленные на полную независимость государственные структуры, которые, однако, до 1999 года не были в состоянии поставить под вопрос государственное властвование Сербии над провинцией. Албанцы сначала попытались достичь государственной независимости свободным от на­силия путем, однако в феврале 1998 года начались первые вооруженные столкновения между албанским движением независимости и сербским правительством.

В Западной Европе в последние десятилетия сравнимое развитие со­бытий произошло лишь на Кипре, где также возникла международно не признанная «Турецкая Республика Северного Кипра» и просуществовала до сегодняшнего дня только благодаря явной военной интервенции Тур­ции. Тогда как Турция является единственным государством, признавшим государство Северный Кипр в соответствии с международным правом, Приднестровье не признается Россией, а Нагорный Карабах не призна­ется Арменией, независимо от того, какая бы фактическая поддержка не осуществлялась.

Четыре из пяти де-факто государств уже существовали до 1989 года, одно лишь Приднестровье образовалось в период перелома, однако оно имело собственную территориальную историю уже до соединения с ос­новной территорией Молдавии в 1940 и в 1944 году. Признанные в со­ответствии с международным правом государства Азербайджан, Грузия, Молдавия и Сербия до сегодняшнего дня не могут фактически осущест­влять свой государственный суверенитет на отделившихся территориях. Большинство де-факто государств в военном смысле зависимо от других государств, например, Нагорный Карабах — от Армении и России, Аб­хазия, Южная Осетия и Приднестровье — от России, Косово — от государств НАТО, Республика Сербская в Боснии до 1995 года — от Сербии.

Шесть других де-факто государств после короткой или длительной фактической независимости были снова интегрированы в международно признанные государства, в большинстве случаев с применением насилия: республика Сербская Краина — в Хорватию, Республика Сербская, Хор­ватское Содружество Герцег-Босна и Автономный район Западная Бос­ния — в Боснию и Герцеговину, а Чечня (Ичкерия с 1991 по 2002 год) — в Россию. Все эти территории, за исключением Чечни (как часть Чечено-Ингушской автономной республики), не были государственными едини­цами до большого политического перелома. Существованию Сербской Республики Краина в Хорватии (с декабря 1991 по август 1995 года) был положен конец не только с военной точки зрения — большая часть хор­ватских сербов покинула свою родину в результате вынужденного бегства и изгнания. Вынужденное бегство и изгнание этнических групп, иногда даже погромы и систематические массовые убийства в виде геноцида были явлениями, сопровождавшими национально-территориальную и национально-государственную трансформацию в Восточной Европе и в некоторых других случаях, особенно массивно проявившихся в Боснии и Герцеговине, Чечне, Хорватии, Нагорном Карабахе и Азербайджане, Аб­хазии и Грузии, а также в Северной Осетии и Ингушетии.

В целом территориальная инфраструктура, имеющая национально-политическое значение для посткоммунистических государств, за ис­ключением Боснии и Герцеговины, мало изменилась. В постсоветском пространстве образовались всего три новые территориальные единицы:

1.         «Автономная Республика Крым» в августе 1962 года, кото­рая, однако, имела предшественницу с 1921 года по 1944 год в составе РСФСР. В 1954 году Крым был присоединен к Украине в память о со­глашении 1654 года, которое привело к объединению Украины и России. Однако национально-политическая легитимация автономии изменилась. Если первоначально автономия Крыма в Советском Союзе была создана для того, чтобы были учтены интересы крымских татар, то новая авто­номия 1992 года была создана из-за того, что население на полуострове преимущественно русское.

2.         «Приднестровская Молдавская Республика», которая отделилась от Молдавии в результате войны с марта по июль 1992 года, тоже имела в прошлом территориальную самостоятельность, а именно как «Молдавская Советская Социалистическая Республика» в составе Украины с 1924 по 1940 год, выполнявшая в первую очередь за­дачу ирредента в отношении потерянной Россией в 1917 году Бессарабии, к которой принадлежала основная территория настоящего государства Молдавия.

3.         «Автономная территориаль­ная единица Гагаузия», состоящая из пяти отдельных территорий. Созда­ние Гагаузии является уникальным явлением по той причине, что она об­разовалась на основе проведенных на местах плебисцитов и, кроме того, гагаузам как единственному этносу среди многочисленных малых этний, не имевших до 1991 года собственной государственной единицы, была предоставлена территориальная автономия.

Также изменился статус многочисленных территориальных единиц. Сербия в марте 1989 года устранила автономию Воеводины и переиме­новала Косово в «Косово и Метохию». Автономия Воеводины была вос­становлена в 2002 году и Косово была обещана автономия после факти­ческого воссоединения с Республикой Сербия.

После того как Нагорный Карабах объявил себя независимым, Азербайджан в 1991 году не только формально устранил автономию Нагорного Карабаха, но и подразделил территорию на пять обычных районов. Однако Азербайджан также пред­ложил Нагорному Карабаху в случае фактического воссоединения почти полную автономию.

В России образовалась 21 республика из 16 автономных советских социалистических республик, из них Чечено-Ингушская была разделена на две республики, а четыре автономных района одним росчерком пера получили повышение своего статуса без всяких политических споров. Лишь Еврейская автономная область, в которой почти не проживает евре­ев, была сохранена как таковая. На первых порах также были сохранены десять автономных округов, однако, с противоречивым статусом. С одной стороны, они стали равноправными субъектами Федерации, например в Совете Федерации, с другой стороны, они за одним исключением, как и прежде, остались в составе русских областей и краев. Тем самым «Рос­сийская Федерация — Россия» имеет черты как многонациональной фе­дерации (с 32 нерусскими национальными единицами), так и мультиреги­ональной федерации (с 57 русскими региональными единицами).

С декабря 2005 начался сопровождаемый плебисцитами процесс лик­видации автономных округов с низкой плотностью населения и включе­ния их в соседние области или края. После объединительных процессов осталось четыре автономных округа.

3.4. Изменение границ в посткоммунистической Европе.

По окончании господства коммунистической партии и с началом про­цесса трансформации государств многие современники опасались появ­ления бесконечных национальных конфликтов с целью изменения и пе­ремещения границ. В исследовании, проведенном по поручению газеты «Московские новости» в марте 1991 года, насчитывалось 156 «террито­риально-этнических споров» в одном лишь Советском Союзе, к которым позже добавились еще 24. И действительно, в Восточной Европе почти не было ни одной межгосударственной или внутренней границы, которая не ставилась бы под вопрос каким-либо национальным движением или организацией. Однако в действительности произошло всего 13 воору­женных конфликтов по поводу изменения границ, прокладывания новых границ или перемещения старых. В конечном итоге только крайне малое число границ было действительно изменено.

В общей сложности образовалось 15 новых границ. На исторические и географические границы ориентировались границы Крыма по отно­шению к основному украинскому государству, а границы Приднестро­вья — на основное молдавское государство. Без жарких споров была проведена граница между Ингушетией и Чечней. К самым примечатель­ным событиям относится проведение границы Гагаузии внутри Молда­вии на основе местных плебисцитов. Здесь государственное образование было впервые создано на демократической основе без принудительной инкорпорации большинства отдельных общин и регионов. В отличие от этого граница между новыми «энтитетами» Республикой Сербской и Фе­дерацией Боснии и Герцеговины была установлена международным за­падным диктатом, который в значительной степени признал завоевания боснийских сербов и расширение и округление территории их поселе­ния. По существу, границы между десятью кантонами внутри Федерации Боснии и Герцеговины основываются на диктате Запада. Исчезла лишь одна-единственная из существующих границ, и то только номинально и предположительно только временно, а именно граница между бывшей Нагорно-Карабахской автономной областью и Азербайджаном по реше­нию азербайджанского парламента в ноябре 1991 года как реакция на войну за независимость армянского населения Нагорного Карабаха, под­держанную Арменией. Номинально Нагорный Карабах состоит только лишь из пяти обычных районов. Сербия, правда, тоже устранила автономию Косово, однако оставила в своих границах провинцию, переименованную в «Косово и Метохия».

Только одна граница потеряла характер границы независимого госу­дарства, это граница между ГДР и ФРГ, именно та граница, что наиболее ярко обозначала «железный занавес» в конфликте между Восточной и За­падной Европой. Эта граница снова стала внутригосударственной между федерированными государствами в составе Германии. Наряду с пониже­нием роли этой внешней государственной границы и ее превращением во внутригосударственную, 24 внутригосударственные границы бывших 17 федерированных и с 2008 года 18 федерированных, а сейчас незави­симых республик стали межгосударственными границами.

Изменение лишь двух границ было достигнуто насильно, и в обоих случаях юридически безуспешно. Армянский Нагорный Карабах хочет устранить полосу шириной всего лишь 12 км, до сих пор разделявшую его от Армении, и передвинуть свои границы на запад. Эта цель хотя и была достигнута военными средствами, но по сей день не получила меж­дународного признания. Не очень вероятно, что Нагорный Карабах захочет полностью или частично аннексировать остальные пять азербайджанских округов, частично или полностью занятых его войсками, т. е. передвинуть свои границы на восток и на юг. Второй насильственный конфликт возник в октябре-ноябре 1992 года относительно перенесения границ между Се­верной Осетией и Ингушетией, так как Ингушетия предъявила претензию на район Пригородный, в котором проживают ингуши.

В общей сложности произошло поразительно мало изменений границ. Национальные конфлик­ты 1985-1995 годов происходили относительно территори­ального статуса, а не границ. Поэтому важнее немногих изменений границ были изменения статуса границ: одной, превратившейся из межгосудар­ственной во внутригосударственную, и многих, превратившихся из внут­ригосударственных в межгосударственные. Однако разделяющее действие большинства из 25 новых и 35 старых государственных границ в постком­мунистической Европе было смягчено регулировками, упрощающими по­граничное сообщение: на первых порах внутри СНГ, позже также в рам­ках обозримого пространства расширения ЕС, а затем, особенно начиная с 2007 года, на территории расширенного ЕС. Лишь с точки зрения между­народного права внутригосударственные границы между сепаратистскими де-факто государствами и основной территорией государства, от которой первые хотят отделиться, закрыты довольно герметично.

3.5. Национальное стремление к собственной государственности.

Федеративное государство состоит из нескольких государств в одном государстве. Если эти государства в составе другого государства пред­ставляют собой национальные государства, как например, в Бельгии или в Советском Союзе, то в соответствии с этим могут существовать нации в другой нации, т. е. в федеративной нации. Или же, наоборот, одна нация может состоять из субнаций. Можно одновременно иметь национальное сознание испанца и каталонца, бельгийца и фламандца, россиянина и та­тарина, боснийца и серба. Обычное мышление исходит из того, что нации живут рядом друг с другом, не беспокоя друг друга, и предполагает, что некоторые люди имеют неясное и неоднозначное национальное созна­ние в том смысле, что никто не должен принадлежать или чувствовать принадлежность к двум или больше нациям. Эти индивидуальные осо­бые случаи ничего не меняют в принципиальном представлении о том, что нации живут рядом друг с другом, не беспокоя друг друга. При этом, однако, не учитывается, что некоторые нации находятся внутри других наций, вследствие чего у многих людей имеется ступенчатое националь­ное сознание. У многих европейцев уже имеется европейское националь­ное сознание, это значит, они как граждане ЕС желают более глубокого Евросоюза или даже европейского федеративного государства. Однако европейское (национальное) движение еще довольно слабое. Привер­женные нации европейцы одновременно остаются осознающими свою национальность французами, чехами и т. д.

Если исходить из того, что существует не только ступенчатая государ­ственность, но и ступенчатая национальная государственность, то перед национальными движениями безгосударственных наций и национальных групп больше не ставится вопрос, добьются ли они всего (независимое суве­ренное национальное государство) или не добьются ничего (отсутствие го­сударственной защиты их национальной особенности), напротив, они имеют выбор из нескольких вариантов потенциальной национальной государствен­ности: наряду с независимым суверенным государством также федератив­ное национальное государство в составе другого государства или один из многочисленных вариантов автономной национальной государственности. В соответствии с этим национальные движения не обязательно должны быть движениями за независимость, они также могут быть федеральными, терри­ториальными или персональными автономными движениями.

Исследователи отмечают, что национально-государственный сепаратизм был общеевропейским фено­меном. Начиная с 1878 года, это единственная форма образования наци­онального государства.

Таблица 3.

Образование национальных государств в Европе с 1815 года путем преобразования государства, объединения государств и отделения государств

Преобразование

Государства (10)

Объединение государств (3) Отделение государств (31)
Западная Европа Восточная Европа
Франция Швейцария 1848 Греция 1830 Сербия 1878/2006
Испания Италия 1860 Бельгия 1831 Черногория 1878/2006
Португалия Германия 1871 Люксембург 1867 Румыния 1878
Нидерланды   Норвегия 1905 Болгария 1908
Великобритания   Финляндия 1917 Албания 1912
Дания   Ирландия 1921 Польша 1918
Швеция   Исландия 1944 Венгрия 1918
Австрия   Кипр 1960 Чехия 1918/2003
Турция / Османская империя   Мальта 1964 Беларусь 1918/1991
Россия     Украина 1918/91
      Литва 1918/1991
      Латвия 1918/1991
      Эстония 1918/1991
      Армения 1918/1991
      Грузия 1918/1991
      Азербайджан 1918/1991
      Словакия 1918/2003
      Хорватия 1918/91
      Словения 1918/91
      Молдавия 1991
      Босния и Герцеговина 1991
      Македония 1991

 

Если понимать под Европой территорию, включающую Россию, Тур­цию, Кипр и южнокавказские страны, то сегодня на этом континенте су­ществует 49 международно признанных государств. Без учета пяти малых государств (Андорра, Лихтенштейн, Монако, Сан-Марино и государ­ство Ватикан) только 10 возникли вследствие преобразо­вания из преднациональных государств в национальные государства, при­чем только одно-единственное государство расширилось (Франция), два остались неизменными по своей территории (Испания, Португалия), все другие территориально очень уменьшились (Нидерланды, Соединенное Королевство, Швеция, Дания) или радикально уменьшились (Австрия, Турция, Россия) вследствие отделения новых государств. В большинстве случаев в ходе реформаторской, редко революционной трансформации из абсолютистского княжеского государства в национальное государство невозможно установить определенную дату и отдельные фазы, как это возможно при объединении или отделении государств. Передача сувере­нитета от князя народу в названных десяти случаях часто проходило десятилетиями, в общей сложности более одного столетия, в период с 1789 по 1923 год, когда Турция окончательно образовалась как национальное государство.

На западе и севере Европы внутренняя трансформация была почти пол­ностью завершена уже в 1866 году, но действительная национальная кон­солидация происходила только лишь после отделения наций, чувствовав­ших себя под чужим имперским господством (норвежцы, ирландцы, исландцы). Западные национальные государства еще долго после этого времени оставались центрами колониальных империй и лишь после Вто­рой мировой войны действительно стали национальными государствами. За исключением немногих реликтов, колониальная имперская государ­ственность нашла свое завершение только в 1974 году с обретением не­зависимости Анголой и Мозамбиком.

Таблица 4.

Посткоммунистические государства Европы

в процентном отношении главного или титульного этноса

по сравнению с общим населением в 1996 году[3]

№ п/п Государство Число жителей, тыс. чел.[4] Доля главного / титульного этноса, в %
1 Польша 38 620 99,0
2 Албания 3670 97,0
3 Чехия 10 320 94,4
4 Армения 3760 93,6
5 Болгария 8360 92,0
6 Венгрия 10 190 90,0
7 Румыния 22 610 88,0
8 Словения 1990 87,8
9 Словакия 5370 85,7
10 Азербайджан 7550 82,7
11 Россия 147 740[5] 81,5
12 Литва 3710 80,1
13 Хорватия 4500 78,1
14 Беларусь 10 250 77,9
15 Украина 51 090 72,7
16 Грузия 5410 70,1
17 Македония 2160 64,6
18 Молдова 4330 64,5
19 ФР Югославия 10 570 62,3
20 Эстония 1470 61,5
21 Латвия 2490 51,8
22 Босния и Герцег. 4510 43,7
23 Германская Демократическая Республика 16 434 99,5
24 Чехословакия 15610 63,0
25 Советский Союз 286 700 52,4
26 СФРЮ 23 560 36,3

4.                  Империи как инкубатор модерна

Еще лет 20 назад с империями все казалось ясно: эта отжившая, устаревшая форма политической организа­ции в XX веке уступала место новой форме — нации-государству. Крах империй объяснялся их неспособ­ностью меняться, приспосабливаться к требованиям современности, а также натиском национально-освобо­дительных движений, которые олицетворяли собой прогресс и справедливость. Сегодня историческая роль империй серьезно пересматривается.

Историки отказываются от представле­ния об империи как о сугубо домодерной форме поли­тической организации, на смену которой приходит го­сударство. Это противопоставление модерного государства традиционной империи не лишено определенных резо­нов. Государство мыслилось как не универсальная струк­тура. В то же время государство по преимуществу основывалось на прямом правлении и контроле в отличие от империй, опирав­шихся на непрямые формы контроля и правления. Со­временная система налогообложения, монополия на военную мобилизацию, стабильная бюрократия, посте­пенная замена элит по рождению элитами по образова­нию, современное понимание законодательства - считается, что все это не было свойственно импе­риям, но было признаками модерного государства. Па­радокс заключается в том, что модерное государство рождается в сердцевинах империй и во многом как ре­акция на проблемы, возникающие в контексте соревно­вания империй, прежде всего в военной сфере. Не все домодерные империи сумели справиться с задачами строительства государства в своем ядре, но те, кто су­мел, как Британия, Франция, Пруссия-Германия, не перестали от этого быть империями. Они, а за ними и их отстававшие соперники — Россия, Австрия, Осман­ская империя, Испания - стремились, каждый по-свое­му, найти приемлемое сочетание традиционных им­перских механизмов и форм правления с формами и методами модерного государства. При этом историки существенно скорректировали представления о мо­дернизации как процессе повторения этапов и форм развития ведущих стран Запада и показали, что пути к модерну могли быть и были разными. Неудача такой перестройки означала крах, как это и произошло с Ре­чью Посполитой в результате разделов конца XVIII ве­ка. Османская империя, слишком сильно запоздавшая с перестройкой, также была обречена — уже в XIX столе­тии. Лишь более удачная геополитическая ситуация позволила Великой Порте так надолго пережить Речь Посполитую.

Практически все империи нового време­ни в XIX веке уже не были классическими империями. Они видели смысл своего существования не в сохране­нии и воспроизведении себя, но в развитии и «прогрес­се» и переживали кризис приспособления к новым ме­тодам правления и формам политической организации. Это был именно кризис — то есть сюжет с открытым финалом.

Сегодня, в начале XXI века, мы имеем дело с весьма динамичной ситуацией в историографии, когда постко­лониальный дискурс, для которого понятие «империя» было однозначно ругательным, все еще весьма влияте­лен, в том числе и в Восточной Европе, но его односто­ронность уже вполне очевидна. Будем, однако, по­мнить, что односторонность постколониальной школы во многом была реакцией на прежнюю апологетику империй или замалчивание темных сторон их истории.

Империи в стремлении к легитимации нагородили столько же лжи и фарисейства, как и национальные государства. Как и нации-государства, они претендова­ли на то, что являются носителями свободы и «прогрес­са». Они также выставляли себя гарантами мира. Как это всегда бывает, подобные утверждения отчасти вер­ны, отчасти нет. При желании в истории можно подо­брать довольно примеров для отстаивания как имперс­кой, так и националистической идеи. Не подлежит сомнению, что хуже всего людям приходится в переход­ные периоды — когда империя или нации-государства себя утверждают.

Менее десяти лет назад диагноз Ф. Купера и Э.Л. Столер: «..."национальное государство" занимает слишком много места в концепциях европейской истории с кон­ца XVIII в., а "империя" слишком мало» — был вполне справедлив. Сегодня политологи и историки, отме­чающие ключевую роль империй в истории, рассуж­дающие о них как о явлении сложном, неоднозначном, оставившем как отрицательное, так и положительное наследие, выглядят скорее респектабельно, чем вызыва­юще. Все больше исследователей склонно видеть импер­ские структуры не только в прошлом, но и в настоящем и оценивать их роль без упрощенного негативизма.

Взаимоотношения империи и нации-государства — один из ракурсов отношений империи и модерного государства вообще. Дело в том, что про­ект нации-государства, с его стремлением к культурно-языковой гомогенизации населения, тоже вызревает в империях. Франция как эталон нации-государства бы­ла ядром империи, более того, она сама прошла путь подавления локальных культур и языков в пользу доминирую­щей культуры и языка Иль-де-Франс. Причем сформулирован этот проект был в правление Наполеона I, который рассматривал унаследованный от французс­ких королей шестиугольник как ядро будущей паневропейской империи. Во многом особенные, но по ряду показателей сходные проекты строительства нации в имперском ядре мы видим на Британских островах и в Испании.

Все это справедливо и для большинства кон­тинентальных империй, несмотря на то, что в них выделение ядра, которое должно быть охвачено про­ектом строительства нации, было более сложной зада­чей. В империи Романовых такой проект русской на­ции был сформулирован в 30—60-е годы XIX века и включал великорусов, белорусов и малорусов, а также финно-угорские народы Поволжья. В империи Габс­бургов австрийского проекта по ряду причин не было, но после конституционного соглашения 1867 года о создании дуалистической монархии весьма энергично осуществлялся венгерский проект национального стро­ительства в Транслейтании.

Имперские успехи помогали строительству нации в имперском ядре, иначе говоря, не столько сложившие­ся нации-государства имперского ядра создавали им­перию, сколько империи создавали в своем ядре нации-государства. Не случайно испанский проект строительства нации пережил глубокий кризис на рубеже XIXXX веков именно в связи с потерей империи, а с британским, и отчасти французским, проектом это про­изошло по тем же причинам во второй половине XX ве­ка. Процесс формирования русской/российской нации также пережил серьезные кризисы сначала в результате Первой мировой войны и революций, а затем распа­да СССР.

Таким образом, можно говорить о двух принципи­ально различных парадигмах строительства наций-госу­дарств.

Изначальный западноевропейский проект осу­ществлялся в ядре империй и не был направлен на их разрушение. Образцами модерной нации-государства стали именно Франция и Великобритания. Проект строительства наций в ядре империй во многом пода­вил периферийные проекты национального строитель­ства, которые с новой силой проявились уже в XX сто­летии в Шотландии, Каталонии, Стране Басков и т.д. (во Франции эти проекты — бретонский, провансальс­кий — так и не «выстрелили»).

В Восточной Европе к началу XX века успехи проектов, опиравшихся на импе­рии, были меньше, эти империи Первую мировую вой­ну проиграли, и здесь после войны были реализованы разрывавшие имперскую структуру периферийные про­екты национального строительства. В таких перифе­рийных проектах этнический мотив акцентировался сильнее, чем в тех, что осуществлялись в имперском ядре. Во многом, кстати, периферийные проекты были не только отрицанием империй, но и плодом имперс­кой политики. Так, Румыния, Болгария и Сербия полу­чили независимость еще до большой войны как резуль­тат компромисса христианских империй по вопросу о контроле над перифериями сжимавшейся Османской империи. А Польша, Литва, Латвия, Эстония, Украина возникли (на более или менее продолжительное время) как результат соперничества европейских империй в Первой мировой войне и поддержки ими периферий­ного национализма в лагере противника. Это сопер­ничество разрушило прежние конвенциональные ограничения, которых империи, разделившие Речь Посполитую, придерживались в вопросе об использова­нии карты национализма в борьбе друг с другом. Таким образом, в строительстве наций и наций-государств империи не были лишь фоном или помехой, в действи­тельности они были важными, если не главными, учас­тниками процесса.

Процессы эволюции империй, усвоения ими новых методов правления и контроля над населением имели и много других аспектов. Иначе говоря, империи меня­лись, становились весьма непохожими на традицион­ные образцы. В XX веке, и особенно после Второй ми­ровой войны, направление этой эволюции радикально изменилось. Предыдущие два века империи стремились в значительной мере заменить непрямые формы прав­ления, которые Ч. Тилли считает родо­вым признаком империй[6], прямыми формами правления и методами контроля, характерными для модерного государства. Теперь на первый план ста­ли вновь выходить непрямые методы контроля над пе­риферийными обществами. Так называемые народные демократии Восточной Европы не были частью СССР, но частью «империи Кремля» они, безусловно, явля­лись. Такая форма имперского правления отнюдь не нова. М. Дойл, автор важного теоретического труда об империях, считает, что Афины выполняли роль импер­ского центра в союзе греческих полисов. Последние были формально независимы, но Афины могли до­статочно эффективно контролировать не только вне­шнюю, но, до определенной степени, и внутреннюю политику полисов — членов союза. Те случаи, когда ан­тичные Афины, послевоенная коммунистическая Мос­ква или современные США вынужденно прибегали к прямой военной интервенции для удержания своего контроля, были не столько апофеозами их мощи, сколь­ко провалами их обычной политики непрямого контро­ля. Можно сказать, что СССР в конце XX века действи­тельно был анахронизмом и его распад как империи, основанной на прямом контроле центра над перифери­ей, был закономерен.

В последние годы историки все больше внимания уделяют понятию имперской власти. Оно шире и гибче, чем понятие «империя» и охватывает многообраз­ные примеры неравных отношений имперского центра и периферийных политий, будь то с формальным вклю­чением в империю или с сохранением государственной «независимости». Между прочим, изначально слово imperium означало суверенную власть на той или иной территории. В этом смысле плодотворно сравнивать постимперские проблемы развития России с опытом именно тех стран, которые также имеют традицию им­перской метрополии и соответствующей трактовки су­веренитета.

Итак, в современной историографии империя пред­стает как меняющаяся форма со сложным и противоре­чивым содержанием и наследием. Это не оставляет ме­ста для «простых» объяснений и оценок прошлого. Сам факт, что Россия была империей, не объясняет тех сложностей, которые она испытывала и испытывает с осуществлением модернизации и демократизации, а расставание с империей, хотя и создает новые возмож­ности для решения этих задач, вовсе не гарантирует современной России успеха. Имперская роль России также не фиксирует сама по себе ее роли «виноватого» или «благодетеля» в отношениях с соседями.

Можно согласиться с Н.Е.Тихоновой в том, что в контексте дебатов об имперском наследии в совре­менной России очень важно оценить, как эта проблема­тика воспринимается сегодняшними россиянами. Если мы пытаемся понять, что происходит с нашим обще­ством после развала СССР, можно ли, например, го­ворить о постепенном становлении нации, не менее важно оценить, как развиваются в России процессы со­циокультурной и политической модернизации, посколь­ку гражданская нация может сформироваться только в об­ществе, прошедшем этап модернизации.

Можно отметить пять базовых характеристик, с которыми понятие «империя» связывается в россий­ских политических дискурсах.

1.   Многосоставностъ: империя - это политическое образование, включающее в себя много разнокачествен­ных элементов, которые могут выделяться по разным основаниям («народы», «нации», «национальности», «этносы», «политические организмы», «разнокультур­ные земли» и др.). В роли идеально-типической про­тивоположности этой характеристики выступает «на­циональное» государство с ударением на прилагательное (nation-state). В российских публичных дискурсах в каче­стве альтернативы империи нередко представляют го­сударства, где есть одна доминирующая нация.

2.   Наличие центра и периферии (метрополии и ко­лоний), отношения между которыми имеют асиммет­ричный и неравноправный характер. Нередко под­черкивается насильственный характер «удержания» периферии, а также несправедливый обмен ресурсами в пользу центра. В этом качестве «империя» проти­востоит, с одной стороны, федерации, где отношения между федеральным центром и субъектами федерации строятся на началах равноправия, а с другой унитарному государству, в котором нет столь явного противопо­ставления центра и периферии.

3. Автократический способ интеграции территорий и общества «сверху». Данное значение понятия подчеркива­ет вертикальный характер политических связей в импе­рии в противоположность комбинации связей горизон­тальных и вертикальных, характерных для идеального типа нации-государства (nation-state), интерпретируемого как тандем демократического государства и гражданско­го общества. В рамках такого понимания империи нередко подчеркивается факт бесправия подданных (в отличие от полноправных граждан нации-государства). Таким образом, «империя» рассматривается как способ организации власти, при котором объектами автократи­ческого принуждения оказываются не только полити­ческие сообщества, но и индивиды.

4.   Наличие «универсальной объединяющей идеи», некоего глобального цивилизационного проекта, во имя кото­рого империя вбирает в собственное «тело» и в орбиту своего влияния народы и территории. «Империя» при таком понимании выступает не просто как способ орга­низации власти, но как воплощение некоего мессианс­кого проекта. И в таком качестве она противоположна идеальному типу государства - «ночного сторожа», функ­ции которого ограничены обслуживанием интересов собственных граждан.

5.   Влияние на международной арене / стремление подчинить этому влиянию другие государства без утраты ими са­мостоятельного государственного статуса. В этом значении «империя» — это, прежде всего «великая держава», в полной мере реализующая свой потенциал влияния. Эта интерпретация является не слишком строгой (воз­можно, в данном случае более уместным было бы говорить об «имперском порядке» или «гегемонии», а не о собственно «империи»), это скорее метафора, однако можно сослаться на некоторую прак­тику использования слова «империя» именно в этом значении, причем не только в России. Для определе­ния противоположности качества империи, положен­ного в основу данной интерпретации, мы также вос­пользуемся метафорой — выражением «нормальная страна», взятым в качестве заголовка к некогда нашу­мевшей статье А. Шлейфера и Д. Трейсмана.

Выделенные значения слова «империя» являются базовыми, они могут по-разному варьироваться и ком­бинироваться, поэтому спектр интерпретаций в дейст­вительности гораздо богаче.

Литература

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С.76-77, 82-85, 106.

Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.1. Неудавшийся национализм многонациональных и частично национальных государств. 431 с. С.18-25, 30-43, 56-57, 64.

Наследие империй и будущее России / Под ред. А.И.Миллера. М.: Фонд «Либеральная миссия»; Новое литературное обозрение, 2008 .528 с. – С.26-35, 63-66, 103.

Этнополитология. Учебное пособие. Автор-сост. д-р филос. наук Шелистов Ю.И. М.: Издательство «Директ-Медиа», 2010. С.144-159.

 

[1] В соответствии с этим этнонационализм может быть подразделен на языковой нацио­нализм, национализм происхождения, вероисповедания и на региональный национализм.

[2] Положительное восприятие слова «патриотизм» и отрицательное восприятие слова «национализм» имеется не во всех языках, странах и этапах истории; иногда и патриотизм считается реакционным, нелиберальным и недемократичным, национализм же эмансипаторским в демократическом, либеральном или также социалистическом отношении.

[3] По данным Vereinte Nationen 46 (1/1998). С.46 и Der Fischer Weltalmanach 1998, Frankfurt 1997. С.43 и в др. местах: Der Fischer Weltalmanach 1991, Frankfurt 1990 (для прекративших существование государств). В случае государств без титульной нации называется самый крупный по численности этнос или языковая группа, это значит, в случае Швейцарии — швейцарские немцы, Бельгии — фламандцы, Боснии и Герцеговины — мусульманские бошняки, Кипра — греческие киприоты, России — русские, Великобри­тании — англичане, Испании — кастильцы. Данные по бывшему Советскому Союзу 1989 года, по бывшей Югославии и бывшей Чехословакии — 1991 года. Вследствие вы­нужденного бегства, изгнания и более или менее добровольной миграции доли некоторых  титульных наций в Восточной Европе значительно изменились, ср. данные по отдельным государственным единицам.

[4] Данные 1996 года.

[5] Из них западнее Урала около 122 млн. человек.

[6] «Империя — это большая сложносоставная полития, объединенная вокруг центральной власти непрямым правлением (indirect rule). Централь­ная власть осуществляет определенный военный и фискальный контроль над каждым существенным сегментом своего домена, но терпит два важнейших элемента непрямого правления: 1) сохранение или установление осо­бых соглашений о правлении в каждом сегменте; 2) осуществление власти через посредников, которые пользуются значительной автономией в своих собственных доменах взамен за послушание, дань и военное сотрудничество с центром». См.: Tilly Ch. How Empires End // After Empire. Multiethnic Societies and Nation-building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman and Habsburg empires / K. Barkey, M. von Hagen (eds.). Boulder, 1997. P.3.