Тема 2. Этничность и этническая идентичность

1. Идентичность: этническая и национальная

«В современном мире... культурные идентичности (этнические, национальные, религиозные, цивилизационные) занимают централь­ное место, а союзы, антагонизмы и государственная политика скла­дываются с учетом культурной близости и культурных различий», — отмечает С. Хантингтон. Именно культурная идентичность лежит в основе государств-наций. У людей имеется представление об общем для всей группы прошлом, о единстве исторической судьбы. Пока эти общности желают сохранять свою культурную «особость», пока они ставят свою национальную идентичность выше классовых, конфессио­нальных или региональных отличий, существует и нация. Э. Ренан еще в XIX в. придумал очень удачную метафору, сравнив существование нации с ежедневным плебисцитом: действительно, пока мы солидарны с нашими согражданами, пока держимся в основном схожих верова­ний, ценностей и мифов, мы остаемся членами одной нации.

В современной научной литературе и в политической практике вопрос об идентичности современного российского общества постепен­но становится центральным. Уже два десятилетия совре­менное российское общество не может выработать общенацио­нальной идеологии, сформировать значимых политических субъектов, преодолеть политический и социокультурный раскол. Таким обра­зом, еще раз подтверждается важность политико-культурного подхода к рассмотрению не только источников кризиса российского общества, но и путей его преодоления.

Действительно, культура – «цемент общественных отношений» не только потому, что она передается от одного человека к другому в процессе социализации и контактов с представителями иных куль­тур, но также и потому, что формирует у людей чувство принад­лежности к определенной общности, т. е. чувство идентичности. Нельзя себе представить человека вне определенной куль­туры, и нет культуры, которая была бы «ничьей» (общечеловече­ской), не была бы порождением тех или иных народов.

В мультиэтнической России в связи с этим на повестку дня поставлен во­прос детального исследования формирования региональной полити­ческой культуры и региональной идентичности. Становление обла­стей, республик и автономий РФ в качестве ее субъектов, струк­турирование политической жизни регионов, их обособление от цен­тра заставляют фиксировать вновь возникающие реальные тенден­ции этого процесса. Поскольку же этническая идентичность наибо­лее устойчива и значима для большинства людей, мы уделим наибольшее внимание имен­но этому феномену, тем более что значительная часть регионов фе­деративной России строит свою идентичность на этническом фунда­менте.

Несомненно, что для отдельного человека именно этническая груп­па, к которой он принадлежит, представляется тем, что важнее и боль­ше него самого, что во многом определяет пределы и направленность его жизненных стремлений и что будет существовать после него. Та­кое одновременно сакральное и естественное восприятие своего этноса обусловлено тем, что человек его не выбирает. Этническая принад­лежность «задается» вместе с рождением, умением говорить на род­ном языке, культурным окружением, в которое попадает человек и которое, в свою очередь, задает общепринятые стандарты поведения и самореализации личности. Для миллионов людей этническая иден­тичность - это само собой разумеющаяся данность, не подлежащая рефлексии, через которую они себя осознают и благодаря которой мо­гут ответить сами себе на вопрос: «Кто я и с кем я?».

Таким образом, этническая идентичность, как и любая другая фор­ма идентичности, формируется стихийно, в процессе социализации личности, в то же время осознание принадлежности к определенной этнической общности становится одним из первых проявлений соци­альной природы человека.

В эпоху модерна, как отмечает К. Колхаун, «идентичность понима­ется по преимуществу как национальная идентичность». Рассмотрим в связи с этим соотношение двух указанных понятий.

В политической лексике, а зачастую и в научной литературе поня­тия этнической и национальной идентичности употребляют как сино­нимические, и это нельзя считать большой ошибкой, так как понятия «этнос» и «этничность» являются базовыми для этнической класси­фикации, а нация определяется чаще всего как государственная фор­ма этнической общности людей (на Западе — как согражданственная общность).

В то же время, говоря о размежевании этих понятий, чаще всего согла­шаются с В.М. Межуевым, который писал в начале 1990-х гг.: «Нация в отличие от этноса... это то, что дано мне не фактом моего рожде­ния, а моими собственными усилиями и личным выбором. Этнос я не выбираю, а нацию — выбираю, могу выбрать... Нация - это государ­ственная, социальная, культурная принадлежность индивида, а не его антропологическая и этническая определенность». В то же время исследователям известны случаи, когда этническая при­надлежность выбиралась, менялись этноним и границы этнических общностей, исчезали и возникали вновь этносы.

В то же время отметим, что национальная идентичность в отличие от этнической предполагает наличие определенной ментальной уста­новки, ощущения индивидом в сильной или слабой степени своей при­надлежности к крупному социополитическому образованию (обычно государству). Национализм, пишет Ю.Хабермас, «обозначает первый шаг к рефлексивному усвоению традиций, к которым мы относим се­бя; уже и национальная идентичность является посттрадиционной».

Однако распространенная еще недавно установка на то, что в условиях модернизации и глобализации произойдет замещение этнической иден­тичности -национальной, не подтверждается практикой. Этническая и национальная идентичности по-прежнему сосуществуют как две за­частую конкурирующие формы групповой идентичности: для одной решающим фактором является культурная общность, для другой — политическая (государственная).

Как отмечает В. Вердери, «нация», обозначает отношение между государством (реально существующим или тем, которое надеются обрести в будущем) и его якобы однород­ными подданными. Образ родства - если не биологического, то куль­турного - распространяется на уровень государства. Этничность же не подразумевает подобного общегосударственного измерения».

Од­нако парадокс развития современного государства состоит в том, что оно вынуждено признавать этническую дифференциацию и даже спо­собствовать ее воспроизводству, не получая от этого, как правило, ни­какой социальной пользы.

В целом сосуществование данных идентичностей отражает нали­чие двух наиболее значимых форм социальной группировки людей - этнической и государственной, между ними существуют сложные вза­имосвязи, взаимопересечения, а иногда и взаимоисключения, и каждая из этих идентичностей — многомерное явление.

Так, например, считается, что у населения современного (нацио­нального) государства должна быть единая идентичность. Из этого вовсе не следует, что все граждане государства должны принадлежать к одной и той же этнической группе. Национальная идентичность мо­жет быть - и во многих случаях является - политической (граждан­ской), а не этнолингвистической. Именно так дело обстоит в странах Западной Европы. Однако в Восточной Европе и на территории быв­шего СССР бытует представление о том, что нацию формируют, преж­де всего, этнические и культурные факторы (общий язык, традиции, обычаи, религия и т.д.).

Как своего рода компромисс между ощущаемой многими в услови­ях кризиса социальной неустроенностью и острой потребностью в за­щищенности этническая/национальная идентичность становится для многих универсальной формулой ответа на вопрос о смысле суще­ствования и социального действия. Ибо идентичность является од­ним из важнейших механизмов личностного освоения социальной дей­ствительности, лежащего в основе формирования системы личностных смыслов. В соответствии с субъективно определяемыми идентифика­циями человек организует и направляет свое поведение. Этническая идентичность выступает мощным фактором формирования этниче­ских групп и их социальных связей. Следовательно, идентификация с большой социальной (этнической) общностью может служить доста­точно сильным катализатором массового поведения и политического действия (особенно в кризисном обществе). Поэтому распространен­ность определенной групповой идентификации может стать одним из факторов прогноза возможного направ­ления политического развития социума.

Национальная идентичность является важнейшим сред­ством легитимации и делегитимации политической власти в переход­ном обществе, поскольку она легитимирует деятельность националь­ных элит и создает необходимые предпосылки существования нацио­нального государства.

Знаменательно, что родоначальник транзитологии Д. Растоу на­звал единственным предварительным условием для перехода к демо­кратии именно национальное единство. При этом, по Д. Растоу, «поня­тие „национальное единство" не содержит в себе ничего мистического типа Blut und Boden и ежедневных обетов верности им, или личной тождественности в психоаналитическом смысле, или же некой великой политической миссии всех граждан в целом. Оно означает лишь то, что значительное большинство граждан потенциальной демократии не должно иметь сомнений или делать мысленных оговорок относи­тельно того, к какому политическому сообществу они принадлежат... т. е. когда национальное единство признается на бессознательном уровне».

Историческое развитие нашего Отечества было неразрывно связа­но с формированием на его огромном пространстве не только этниче­ских, но и территориальных общностей, заметно выделяющихся сво­ей индивидуальностью, имеющих свою социокультурную специфику, которую можно определить понятием «региональная идентичность». Причем такая региональная идентификация определялась для этни­ческих русских скорее не национальной, а территориальной принад­лежностью, придающей в собственных глазах и глазах окружающих специфические социально, психологически и культурно значимые при­знаки. По мнению П.А. Сорокина, «из всех связей, которые соединя­ют людей между собой, связи по местности являются самыми силь­ными. Одно и то же местожительство порождает в людях общность стремлений и интересов. Сходство в образе жизни, семейные связи, товарищеские отношения, созданные еще с детства, придают им об­щий характер, создающий живую связь... В итоге образуется группа, отмеченная колоритом данного места. Таковы в России типы ярославца, помора, сибиряка и т.п.».

Современные исследовате­ли также подчеркивают: «...русские... имеют довольно аморфную идентичность. Культурные дистанции между различными географи­ческими группами русских (например, живущих в Поморье, на евро­пейском Севере и на Кавказе) могут быть больше, чем культурные дистанции между ними и теми народами, с которыми они пребывают в длительных культурных контактах». Российские пространства ме­шают формированию цельной русской идентичности.

Таким образом, до сих пор значительную роль в жизни росси­ян играет фактор «малой родины», в этих условиях региональная и локальная идентификация служат одним из определяющих и стаби­лизирующих (хотя и трудно вычленяемых) факторов формирования культурно-исторической и социально-территориальной общности. Региональную идентичность можно считать вариантом этнической - или, точнее, субэтнической - идентичности.

Изменения в организации пространства (страны или региона) име­ют следствием изменение коллективных представлений о нем, что ве­дет к нарушению идентичности, созданию новых ее вариантов или даже к ее «потере». Отмеченное исследователями формирование в со­временной России региональных мифов отражает процесс актуализа­ции региональной самоидентификации граждан в условиях кризиса российской идентичности.

2. Содержание понятия «идентич­ность»

Согласно определению французского социолога А. Турена, «иден­тичность осознанное самоопределение социального субъекта», ее значимость определяется тремя основными составляющими: потреб­ностью в принадлежности, потребностью в позитивной самооценке и потребностью в безопасности. Иначе говоря, «идентичность - это та­кая конфигурация значимых представлений действующего о себе и других, которая опосредует инструментальный, групповой и индиви­дуальный уровни действия, удерживая определенность (тождествен­ность) социальной личности в разнородном контексте противоречи­вых и альтернативных мотивов, интересов, интенций, желаний или социальных требований». Следовательно, идентификация - это про­цесс эмоционального и когнитивного самоотождествления индивида, социальной группы с другим человеком, группой или образцом, интериоризации занимаемых социальных статусов и освоения значимых социальных ролей. Иденти­фикация может быть также охарактеризована как процесса становления, функционирования и развития иден­тичности.

Формирование идентичности предполагает такую степень субъективной интериоризации традиций, обычаев, норм и цен­ностей, когда действующий индивид уже не отделяет себя в определен­ном плане от группы, воспринимая нечто происходящее как имеющее отношение не к нему лично, а к определенному «мы». При этом «иден­тификация  построена на распознавании некоторых общих характеристик, приобретенных или полученных при рождении, имеющихся также у другою человека, или у группы, или у некоего идеального образа, на естественной связке солидарности со своими и на обязанности поддерживать своих, установленной на этой основе».

Понятие «идентификация» впервые введено в научный оборот 3. Фрейдом в 1921 г. в эссе «Психология масс и анализ «Я». Само же слово «идентичность» восходит к латинскому термину idem, т. е. «тот же самый». Посредством этого термина обозначается тождествен­ность, одинаковость, совпадение чего-либо с чем-нибудь. Не случайно исследователи отмечают, что 3. Фрейд вкладывал в него содержание, близкое по смыслу понятию «подражание». В одной из работ 3. Фрейда идентификация определяется как «ассимиляция одного «Я» другим, в результате ко­торой первое «Я» ведет себя в определенном отношении так же, как и второе, имитирует его и в некотором смысле вбирает его в себя». Каждый индивид, по мнению 3. Фрейда, есть частица множества масс, связанных посредством сети идентификаций. И потому человек строит свой идеал «Я», руководствуясь множеством образцов и моделей по­ведения, которые он выбирает более или менее сознательно.

Роль про­цесса идентификации двойственна. Во-первых, он включен в процесс социализации человека, во-вторых - выполняет защитную (адаптив­ную) функцию. Разрыв идентичностей, даже их ослабление преобразу­ет повседневное окружение человека в чужой, непонятный и зачастую враждебный мир. У человека создается впечатление, что он один перед лицом опасности, что может привести к его превращению в антисоци­альное существо, руководствующееся в поведении формулой «Каж­дый за себя!». Это состояние З.Фрейд назвал «психологической нищетой масс», а известный французский социолог Э.Дюркгейм - аномией.

Всестороннее развитие концепт идентичности получает в работах известного американского социального психолога Э. Эриксона. В противоположность представлениям классического психоанализа об ан­тагонизме личности и общества Э. Эриксон особо подчеркивает адап­тивный характер поведения индивида, центральным интегративным качеством которого и выступает идентичность. Ученый определяет это понятие как чувство органической принадлежности индивида к его исторической эпохе и типу межличностного взаимодействия, свой­ственному данной эпохе. Идентичность личности предполагает, сле­довательно, гармонию присущих ей идей, образов, ценностей и по­ступков с доминирующим в данный исторический период социально-психологическим образом человека, принятие ею социального бытия как своего.

Идентичность рассматривается Э. Эриксоном в двух ас­пектах:

во-первых, это «Я-идентичность», которая в свою очередь состоит из двух компонентов: органического, т.е. данности физического внеш­него облика и природных задатков человека, и индивидуального, т. е. осознания человеком собственной неповторимости, стремления к раз­витию и реализации собственных способностей и интересов;

во-вторых, это социальная идентичность, которая подразделяется на групповую и психосоциальную. Групповая идентичность рассмат­ривается Э. Эриксоном как включенность личности в различные общ­ности, подкрепленная субъективным ощущением внутреннего един­ства со своим социальным окружением. Наконец, психосоциальная идентичность - это то, что дает человеку ощущение значимости своего бытия в рамках данного социума (и с точки зрения социума).

В современной теории человеческих потребностей потребность в идентичности по значимости ставится на одно из первых мест. Причем между индивидуальной и групповой идентичностями нет непреодолимой границы, так как ин­дивидуальная идентичность является видом групповой идентичности, существующей «в голове» индивида, а групповая идентичность - это сумма общепринятых норм и образцов, берущих начало в поведе­нии отдельных людей.

Сегодня понятие «идентичность» в различном контексте широко используется и в социальной психологии, и в социологии, и в философии, и в этнологии, и в политической науке.

Стабильность идентификации обеспечивает способность человека достигать гармонического соотношения между собственным представ­лением о себе и представлениями других, между социальным и ин­дивидуальным «Я». Однако адаптация - это динамический процесс, поскольку в ходе развития людей их идентичность «испытывается» реальностями изменяющегося внешнего мира. Отсюда возможность нормативного, психосоциального кризиса, впервые отмеченная также Э. Эриксоном: такой кризис выражается в активном осмыслении/пере­осмыслении своего места в мире, своих целей, стремлений и отношений с другими.

Кризис вызывает и у индивида, и у группы сходные реакции — фрустрацию, депрессию, агрессивность, внутренний конфликт. Тем не менее, по Э. Эриксону, психосоциальный кризис — неизбежный этап на пути личности к обретению новой, более зрелой идентичности. Ученый подчеркивает также тесную связь кризиса идентичности с кризисами общественного развития - поскольку кризис идентичности наступает, как правило, тогда, когда распад идеалов и ценностей, лежавших в основе ранее доминировавшей политической культуры, вынуждает людей ис­кать новые духовные ориентиры для осознания своего места в меняющемся социуме, связей с государством и окружающей социальной средой.

Для нас важно отметить и то, что в структуре идентичности Э. Эриксон выделяет позитивные и негативные элементы. Формирова­ние идентичности всегда сопровождается противоборством этих двух составляющих. В зависимости от силы общественного кризиса возмож­но возникновение ситуации, когда у значительных групп людей нега­тивные элементы выходят на передний план - за пределы позитивной идентичности. Негативная идентичность строится по схеме «я/мы не такие-то» и содержит неприятие или отрицание того или иного со­циального объекта и/или тотальное противопоставление «нас» «им». Так, негативную окраску идентичность приобретает у тех индивидов и социальных групп, которые усматривают во вновь возникающих формах социальной и политической жизни не дополнитель­ные возможности для личного существования и саморазвития, а «об­ман» государством населения, происки «врагов» (внешних и внутрен­них), а то и «заговор» против «народа», «нации», «трудящихся» и т.п. Они крайне негативно и агрессивно относятся к любым социальным и политическим общностям, воспринимаемым в качестве «чужих».

В случае затяжных кризисов индивиды могут потерять надеж­ду на преобразование элементов отрицательной идентичности в пози­тивную. И тогда подавленная отрицательная энергия находит выход в поддержке массами психопатических лидеров, социальным основа­нием существования которых является именно негативная идентич­ность.

Социальный кризис характеризуется, как правило, нарушением «идеологической цельности» общества, расша­тыванием ее прежней системы ценностей. При этом отдельные наи­более одаренные индивиды попадают в состояние «психосоциального моратория», т.е. не приемлют общепринятых ценностей, а формируют собственную, отличную от принятой систему цен­ностей и идентичность.

Идентичность создает «социетальные границы, дающие возмож­ность индивидуальным членам социума, равно как и группам, обре­сти чувство «мы»- «они», позволяющее ориентироваться в реальных и воображаемых сообществах. То есть это и обособление данного со­общества от других, проведение границы между ними, выяснение сте­пени близости или удаленности их социальной позиции от той, которая признается «своей», а значит, и является наиболее предпочтительной. Следовательно, «мы» с необходимостью предполагает психологическую оппозицию с «они», поскольку общность «мы» не может быть определена вне «значимого другого». «Они» - это социальная общность, имеющая иной образ жизни, язык, культуру, иные экономические, политические и др. интересы и цели, иные ценности и имидж.

Однако для различения форм идентичности групп, стремящихся в межгрупповых отношениях найти компромисс и достигнуть консенсуса с другой группой, акцентировать черты сход­ства, а не отличия, и общностей, которые в политической сфере ори­ентируются на навязывание своего интереса другим и провоцируют конфликты, рассматривая свое окружение априори как враждебное, необходимо некое дополнительное определение.

Именно поэтому нужно еще раз подчеркнуть, что позитивная идентичность - это осознанная общность с позитив­но значимыми другими (с «мы»), без жесткого противопоставления «мы» — «они». Негативная же идентичность - это консолидация общности «мы» на основе тотальной оппозиции негативно значимым дру­гим («они»). В этом случае общность «мы» возникает и существу­ет преимущественно благодаря жесткому противостоянию общности «они». Отсюда относительная неустойчивость негативной идентично­сти: «размывается» негативный образ «они» - исчезает и фундамент такой идентичности.

Человек является носителем целого набора идентичностей - куль­турной, профессиональной, политической, этнической, территориаль­ной, конфессиональной и др. В потенциале у него есть бесчислен­ное количество идентификационных возможностей. Но часть из них для человека наиболее значима, т. е. существует своего рода иерар­хия идентичностей, причем она может меняться под воздействи­ем различного рода внешних факторов, в зависимости от доступ­ных индивиду коллективных принадлежностей. Идентичности мо­гут переплетаться, «подпитывая» друг друга: так, для многих на­родов, особенно в прошлом, этническая идентичность практически совпадала с конфессиональной. Например, конфессиональный фак­тор выступал ранее ведущим среди идентификационных характери­стик русского народа как целого, что нашло отражение в тожде­стве понятий «русский» - «православный», в противостоянии «право­славный» - «нехристь/басурман», в самоназвании «христиане = кре­стьяне» и т. д.

В процессе самоидентификации личность может быть сориентиро­вана на настоящее, и в этом случае она связана, прежде всего, с осозна­нием себя гражданином конкретного государства, членом определен­ной профессиональной группы, класса и т.д.

Ориентация на будущее в идентификации индивида имеет зачастую религиозный или политиче­ский/идеологический смысл, обусловленный стремлением к достиже­нию каких-либо универсально значимых идеальных целей.

Ориента­ция на прошлое актуализирует этническую идентичность, базирующу­юся на представлениях об общности происхождения, верований, тради­ций, ценностей исторической и межпоколенной преемственности и т. д. Однако память о прошлом, о деяниях общих предков, историческая традиция составляет лишь одну сторону этнической/национальной идентичности, другой является общий (национальный) интерес. Ес­ли люди имеют волю к продолжению совместного существования в рамках национальной традиции, они должны принимать общие реше­ния по поводу настоящего и будущего. Общее согласие продолжать совместное существование находит выражение и в проектах будущего.

3. Этничность: основные подходы к определению и исследованию феномена

Термин «этничность» (ethnicity) вошел в научный оборот в середине 60-х годов XX в., однако его научный статус был признан только в 1972 г., когда он появился в Оксфордском словаре английско­го языка. Намного раньше вошло в употребление слово «этническое», которое стало соотноситься с расовыми характеристиками уже с середины XIX в. Понятие «этнос» практически не употребляется в англоязычной литературе по проблемам этнических отношений, составляющей основную долю публикаций в этой области мировой науки. Для обозначения человеческой общности, обладающей общи­ми этническими признаками, широко используется словосочетание «этническая группа».

В отечественной традиции наряду с регулярным привлечением по­нятия «этнос» вплоть до недавнего времени отдавали предпочтение понятиям «национальность», «национальное», вкладывая сходное с «этничностью» содержание.

На сегодня можно выденить три основных интерпретации содер­жания понятия «этничность».

1. Этничность как «осязаемая реальность». Это наиболее тра­диционный взгляд, идущий еще из XIX в. Согласно нему, этничность - это общность, например, расы, крови, языка, территории, религии, экономической жизни, культуры и т. д., т. е. набор вполне осязаемых и объективных характеристик.

Этот подход еще в 1917 г. критиковал П.А. Сорокин, остроумно от­мечавший, в частности, что «чистота крови сегодня сохраняется разве только на конских заводах, выводящих чистокровных жеребцов, да в хлевах йоркширских свиней».

Не менее сомнителен, по П.А. Сорокину, и признак единой рели­гии, «ибо люди, относящие себя к единой национальности, сплошь и рядом исповедуют различную религию, и наоборот, люди, принадле­жащие к одной религии, сплошь и рядом являются представителями различных наций». В результате П.А. Сорокин делает вывод: «нацио­нальность распалась на элементы и исчезла», следовательно, нацио­нальные вопросы сводятся к «правовому неравенству членов одного и того же государства».

Несомненно, правовое неравенство может стать значимым факто­ром в процессе актуализации этничности, однако вряд ли этничность можно ограничивать одним лишь неравенством.

К тем же объективным признакам сводит этничность и школа Ю.В. Бромлея, который, исходя из марксистско-ленинской интерпре­тации исторического процесса как смены общественно-экономических формаций и сталинского определения нации, именует этносом в узком смысле (этникос) «исторически сложившуюся на определенной террито­рии устойчивую совокупность людей, обладающих общими относи­тельно стабильными особенностями языка, культуры и психики, а так­же сознанием своего единства в отличие от других подобных образо­ваний (самосознание), фиксированным в самоназвании (этнониме)».

Подобный подход правомерен лишь относительно этнических групп традиционного общества, отличавшегося слабой мобильностью и культурной замкнутостью. Сегодня народы живут в урбанизированной и гло­бализированной «открытой» среде, в едином поле массовой коммуни­кации, что тем не менее не приводит к денационализации; более того, на рубеже тысячелетий исследователями отмечается так называемый этнический парадокс — рост значимости этнической принадлежности во всем мире. Таким образом, этничность явно выходит за пределы объективированных атрибутов и характеристик.

2. Этничность как общая символическая среда. Этой точки зрения придерживаются культурантропологи, последователи К. Леви-Стросса. Так, К. Гирц рассматривает этничность как некую общую «паутину значений», которая объединяет членов одной этнической группы, отличая их от других.

Несмотря на продуктивность символического подхода, особенно применительно к языку и восприятию повседневности, этничность единой системой смыслов или интерпретаций не ограничивается. Так, если следовать этой логике, коренная ломка символической среды (как, например, в России в 1920-х, а затем на рубеже 80-90-х годов XX в.) должна была повлечь этническую денационализа­цию. Однако в России это не привело к «растворению» народов, их дезэтнизации, хотя заметно изменило их этносоциальные характери­стики. Что же касается десакрализании советских символов в ходе перестройки, то это, напротив, актуализировало этническую идентич­ность.

Даже в стабильных, органично изменяющихся обществах симво­лическая среда с течением времени не может не меняться. Следова­тельно, нельзя ограничивать определение этничности символической средой.

3. Этничность как система, общеразделяемых поведенче­ских стереотипов. Подобное видение этничности характерно для социальных психологов (А. Кардинер, Р. Линтон, А. Инкелес). Несомненно, изучение социально обусловленных этнических стереоти­пов необходимо, особенно в контексте проблемы базовых (модальных) признаков национального характера, однако категория этничности в целом выходит за пределы стереотипных поведенческих реакций. В современном обществе с его сложной дифференциацией и стратифика­цией различным социальным группам, независимо от наличия общих этнических «корней», присуща различная система стереотипов, обу­словленная возрастом, уровнем образования, родом занятий, место­жительством, политическими пристрастиями. Нельзя забывать и об исторической динамике системы стереотипов, опосредованной состоя­нием социальных отношений и институтов (так, вряд ли тождественна система стереотипов русского интеллигента начала и конца XX в., не говоря уже о стереотипизации поведения представителей всего русско­го народа).

Таким образом, каждый из этих подходов затрагивает важную ха­рактеристику феномена этничности, однако не раскрывает его полно­стью.

Стало также уже общепринятым делить все многообразие концеп­ций этничности на примордиалистские и конструктивистские - или примордиалистские, конструктивистские и инструменталистские.

4.      Примордиализм

Примордиализм это представление об изначальности этниче­ских категорий, об этничности как извечном (в радикальных верси­ях — врожденном) свойстве человеческой природы. В современной на­уке представлен в социобиологических концепциях этничности; наибо­лее известная концепция такого рода создана Пьером Ван ден Берге. Им, в частности, проводятся аналогии между процессами группово­го размежевания и солидарности в социуме и животном мире. «Мое утверждение очень просто,— писал П.Ван ден Берге.— Этнические и расовые чувства - это расширение родственных чувств. Этноцентризм и расизм, таким образом, - это расширенные формы непотизма[1]... Су­ществует общая биологическая предрасположенность для нашего ви­да, как и для многих других, — реагировать предпочтительно на дру­гие организмы в той мере, в какой эти организмы соотносятся с дей­ствующим организмом». Таким образом, Пьер Ван ден Берге предлагает воспринимать этничность как следствие генетической предраспо­ложенности человека к родственному отбору, как предпочтение род­ства индивидуализму, что и определяется в современной социобиологии термином «непотизм».

Определяя этничность как «расширенную форму родственного от­бора и связи», П.Ван ден Берге утверждает, что «с прогрессивным ростом размера человеческих обществ границы этноса становились шире, связи родства, соответственно, размывались... однако потреб­ность в коллективности более широкой, чем непосредственный круг родственников на основе биологического происхождения, продолжает присутствовать даже в современных массовых индустриальных обще­ствах».

Таким образом, этничность в социобиологическом понимании трак­туется как всеохватывающая форма естественного отбора и родствен­ных связей людей, которые сохраняют свое значение и в развитых об­ществах. «Родственный отбор», по мнению П.Ван ден Берге, сыграл решающую роль в формировании как этнических групп, так и самого феномена полиэтничности.

В российской науке социобиологическое понимание этничности наиболее ярко представлено оригинальной концепцией пассионарности Л.Н. Гумилева, считавшего этнос биофизической реальностью, обле­ченной в ту или иную социальную оболочку. Для Гумилева этнос — фе­номен, неразрывно связанный с «кормящим и вмещающим ландшаф­том». Этнос, по словам Гумилева, не может быть социальной группой, так как не связан напрямую с производительными силами, хотя его культура выступает как социальное явление.

В свою очередь, этногенез — это четырехступенчатый (четырехфазовый) процесс рождения, подъема, упадка и умирания этноса. Ис­ключительную роль в этом процессе играет биологический потенциал человека. Накапливаясь в человеческих коллективах старых этносов, этот потенциал приводит к появлению избыточной энергии, именуемой пассионарностью.

Пассионарностыо обладают, с точки зрения Л.Н. Гумилева, отдель­ные группы людей, вовлекающие весь вновь формируемый этнос в активную внутриэтническую и международную жизнедеятельность в определенных географических и исторических пределах. Достигнув апогея, утверждает Гумилев, этнос постепенно сходит на нет и рас­творяется в других этносах, оказавшихся в сравнении с исчезающим в пассионарной фазе. Исторические рамки, охватывающие период от пассионарного толчка до умирания этноса, по его словам, - 1,5 тыс. лет. Источником же развития этноса является пассионарный толчок.

Согласно концепции пассионарности, группа этносов в одном реги­оне вполне способна создать суперэтнос на основе пассионарного заря­да территориально близких народов. Так, получивший пассионарный толчок в I в. н. э. византийский суперэтнос состоял из греков, египтян, сирийцев, грузин, армян, славян и просуществовал до XV в.

Достигнув своего апогея, сопровождаемого внутренним соперниче­ством и взаимным уничтожением, этногенез суперэтноса тормозится. Пассионарный заряд в нем значительно сокращается. Наступает фаза надлома и огромного рассеивания энергии. Какое-то время этнос еще функционирует по инерции. Новое развитие начинается лишь в том случае, если возникает новая пассионарная популяция. Но это уже бу­дет совершенно иной этнос.

Существенно значима для Л.Н. Гумилева сама система этнично­сти. Он считал, что существуют различные типы систем этничности: открытые (постоянно обменивающиеся энергией с окружающей сре­дой), замкнутые (однократно получающие заряд энергии и растрачи­вающие ее), жесткие (работающие, когда все элементы системы на месте) и дискретные (не демонстрирующие столь жесткой связи эле­ментов системы). Для Гумилева этнос - замкнутая система дискрет­ного типа этничности. Это значит, что в момент становления этнос получает единый заряд энергии и, растратив его, либо переходит к равновесному состоянию со средой, либо распадается на части.

Концепция пассионарности Л.Н. Гумилева интересна, но далеко не бесспорна. Отметим еще раз те положения, которые составляют ее ядро:

1)  акцент на объективно природный характер этнических образований;

2)  подчеркивание тесной связи этноса с природной средой, и прежде всего ландшафтом (т.е. территорией проживания);

3)  идея собственных ритмов развития этноса, которые невозможно изменить сознательной деятельностью людей.

Существуют и чисто социальные версии примордиализма - социо­культурные или культурно-исторические (представленные работами К.Гирца, Р. Гамбино. У. Коннора), в которых этничность пони­мается как явление социальное и объективное, присущее всем стади­ям эволюции человеческого общества, а ее извечность связывается с инерцией многовековых культурных традиций (К.Гирц). В качестве другого примера такого рода концепций можно назвать марксистско-ленинскую трактовку этнических проблем, прежде всего сторонника­ми школы Ю.В. Бромлея. Определение этноса, данное Ю.В. Бромлеем (см. выше), является классическим для отечественных сторонников этого направления и потому очень часто воспроизводится даже в пост­советских изданиях.

Наконец, можно выделить и психологические версии примордиализма, также имеющие множество вариаций. Сторонники этого под­хода делали упор на объяснение этнических процессов через особенно­сти человеческой психики. Именно в рамках такой парадигмы сфор­мировалась концепция этноцентризма, создателем которой считается У. Самнер, сыгравшая значительную роль в определении приоритетов в исследовании этнических процессов.

Главное, в чем солидарны все примордиалисты, - то, что этничность как эмоциональная привязанность является неизменным и фун­даментальным аспектом «Я-образа» каждого человека.

Парадокс эволюции примордиализма состоит в том, что, с одной стороны, эти взгляды не оказывают сегодня почти никакого влияния на научный дискурс об этнических процессах, а с другой - представ­ление о вечном существовании если не всех наций, то по крайней ме­ре своей собственной присуще практически всем националистическим доктринам. Кроме того, как точно отмечает Ричард Дженкинс, «гру­бый примордиализм — это в основном обыденный взгляд, однако обла­дающий огромной силой в современном мире».

5.      Постмодернистские теоретические концепции этничности

Конструктивизм и инструментализм относят к числу постмо­дернистских теоретических концепций. С точки зрения значитель­ной части современных исследователей — сторонников конструкти­вистского подхода, этничность - это форма социальной организа­ции (конструирования) культурных различий, а этническую идентич­ность от других форм социальной идентичности отличает прежде все­го представление об обшеразделяемой культуре (или вера в нее), «хотя в ряде случаев это может быть и идея или миф об общности проис­хождения и общей истории». Конструктивисты ви­дят в этничности всего лишь артефакт[2], который конституируется отдельными индивидами или группами с целью консолидации людей для достиже­ния неких определенных результатов. С их точки зрения, этничность ситуативна и мотивирована,

Нации, как и другие формы социальной реальности, не возникают сами по себе: сторонники этого подхода (Б. Андеpcoн, Р. Брубейкер, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум) подробно описывают деятельность интеллектуалов по созданию, конструированию национальной культуры, «изобретению традиций», распространению национального самосозна­ния в народе.

Один из создателей этого подхода Фредерик Барт, следующим об­разом суммировал основные представления о природе этничности - эт­нической идентичности:

1)         этническую идентичность следует  рассматривать скорее как форму социальной организации, чем выражение определенного культурного комплекса, а процесс рекрутирования в состав группы, опреде­ления и сохранения ее границ свидетельствует, что этнические группы и их характеристики являются результатом исторических, экономиче­ских и политических обстоятельств и ситуативных воздействий;

2)  будучи вопросом сознания (идентификации), членство в этнической группе зависит от предписания и самопредписания: только после того, как индивиды начнут разделять общие представления о том, что есть этническая группа (или же окажутся заключены в рамки этих представлений внешними обстоятельствами), они станут действовать на основе этих представлений, а этничность обретет организационные и институциональные различия;

3)  сущностную значимость имеют только те культурные характеристики, которые используются для маркировки различий и групповых границ, а не представления специалистов о том, что более характерно или «традиционно» для той или иной культурной общности; констру­ируемые в этом контексте культурные стандарты используются для оценки и суждений об этнической принадлежности;

4)  ключевую роль в конструировании этничности играет политика
этнического предпринимательства, т. е. мобилизация членов этниче­ской группы на коллективные действия со стороны лидеров, которые преследуют политические цели, а не выражают культурную идеологию группы или «волю народа».

Не столь уж многочисленные представители инструмента­лизма (прежде всего это так называемые этнополитики - Л. Белл, Н. Глейзер, А.Коэн, Д. Мойнихэн, Дж. Ротшильд. М. Эсман, К.Янг) особо акцентируют этот последний момент. По метафорическо­му выражению М. Бэнкса, примордиалисты помещают этничность «в сердце человека», а инструменталисты - «в голову». И если конструк­тивисты до некоторой степени признают объективный характер тех или иных этнических признаков, то инструменталисты наиболее по­следовательно отрицают объективность этнических систем. Для них этническая и национальная идентичность — по преимуществу продукт манипулирования со стороны элит («этнических предпринимателей»), наживающих символический и политический капитал на этнизации социальных проблем, на акцентировании и эксплуатации межгруп­повых отличий и противоречий, которые формулируются исключи­тельно в этнических терминах. «Этничность,— пишет, в частности, X. Колборн, — все чаще используется как общая, имеющаяся в достат­ке и универсально приемлемая валюта, когда группы или отдельные люди борются за ограниченные конечные ресурсы».

Сторонник этого подхода, известный российский этнолог В.А. Тишков видит этничность всего лишь средством «в коллективном стремле­нии к материальному преимуществу на социополитической арене». Таким образом, этничность превращается в некую роль, сознатель­но избранную человеком или группой под воздействием тех или иных факторов и используемую для достижения неких политических или экономических целей.

Надо отметить, что все три подхода имеют свои «узкие места». Так, примордиалисты неспособны объяснить колебание значимости этничности во времени (ее различную интенсивность), в то время как кон­структивисты и инструменталисты - устойчивость этничности и сохранение ее в течение сто­летий.

Если принять точку зрения примордиализма, то формирование со­ветского человека средствами социализации и пропаганды было бы изначально обречено на провал. Ведь советская идентичность вторич­на но отношению к «этнической привязанности», и потому это об­стоятельство должно было создать непреодолимое препятствие для навязанной «групповой солидарности» — новой исторической общно­сти «советский народ». Однако образ «я — советский человек» был не только идеологическим конструктом, но и реальной самоидентифика­цией миллионов граждан СССР, особенно русских.

Вместе с тем, если исходить из «рационального выбора идентич­ности», ее ситуативной изменчивости, как полагают прежде всего ин­струменталисты, становится совершенно непонятно, почему не одну сотню лет корсиканцев так и не удалось превратить во французов, басков в испанцев, фламандцев в бельгийцев, почему, несмотря на неоднократные попытки ассимиляции, в том числе насильственной, сохранили свою идентичность евреи и т.д. В то же время непонятно, почему оказались эфемерными и югославская, и чехословацкая, и, в конце концов, советская идентичности. Ведь если большая часть ли­товцев или эстонцев никогда не чувствовала себя советскими людьми, а лишь подчинялась социальным обстоятельствам, то русские как «государствообразующий этнос» в массе своей приняли советскую иден­тичность, но тем не менее сохранили и собственную русскую «тожде­ственность», что проявилось после распада Советского Союза. Выяс­нилось, что даже успешная этническая интеграция и ассимиляция не всегда необратима.

Далее, то, что этничность — эффективный инструмент политиче­ской мобилизации, не подлежит сомнению, однако почему именно она является столь мощным орудием политической борьбы, если она не более чем изобретение интеллектуалов?

Таким образом, постмодернистские концепции обходят стороной многие «неудобные» вопросы: об устойчивости этнических идентифи­каций, о межпоколенном характере этничности, о том, что даже в ста­бильные эпохи люди идентифицируют себя с определенными этниче­скими группами, что этническая идентификация человека формиру­ется в процессе его социализации, что в действительности люди почти никогда не стоят перед необходимостью выбора своей этнической принадлежности, а отдельные случаи смены этнической идентичности, как правило, связаны с тем, что люди, исходя из соображений полити­ческой конъюнктуры, выгоды и даже личной безопасности, скрывают свою истинную этническую идентичность, а когда меняется конъюнк­тура, перестают ее скрывать.

6.      Характеристика этничности и ее функции

Говоря об этнических группах, «мы говорим об одних из наибо­лее устойчивых общностей в истории человечества, многие из кото­рых прошли через несколько исторических эпох, через смену религиоз­ных представлений, революции и социальные потрясения. Этнические идентификации оказались столь устойчивыми прежде всего потому, что эти идентификации представляют отождествление человека с ре­ально существующей и исключительно устойчивой общностью»; кро­ме того, следует отметить, «что этносы являются устойчивыми меж­поколенными социальными системами, что изменение отдельных эле­ментов этих систем не обязательно влечет за собой утрату системных свойств всего этноса», — отмечает В.А. Авксентьев.

Можно считать общепризнанным, что архетипическая оппо­зиция «мы» — «они» лежит и в основе этнического самосознания, этни­ческих отношений, а этничность — это групповая характеристика, ко­торая обнаруживается в сравнении «нас» с «не-нами». Причем данный архетип — один из самых древних. Пра­вы, по-видимому, те исследователи, которые считают исходной точкой отношения к другим этносам комплекс «иностранности» (т.е. ино­странец - не только «иной» («чужой»), но и «странный»). О том, что этот комплекс закреплен не в одном русском языке, говорят сравнения с другими языками. «Например, во французском языке слово «ино­странец» (etranger) - это прилагательное, кото­рое переводится как „чужой" и „странный". То же можно сказать и о немецком корне fremd, и о соответствующих корнях в некоторых других языках».

Следует особо отметить, что дефиниции «этноса», «этничности» даются многими исследователями через понятие «групповой иден­тичности». Так, Л.Н. Гумилев, определяя этнос, писал: «...это кол­лектив особей, выделяющих себя из всех прочих коллективов... Нет ни одного реального признака для определения этноса, применимо­го ко всем известным нам случаям: язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющи­ми моментами, а иногда нет. Вынести за скобки мы можем только одно — признание каждой особи: «Мы такие-то, а все прочие — дру­гие». Почти то же самое пишет 3.В. Сикевич: «...под этничностью мы понимаем особое константное, хотя и различное по интен­сивности, состояние групповой идентичности и солидарности, форми­рующееся на основе биогенетического и биосоциального единства и проявляющееся в форме сравнения «нас» с «не-нами» в ходе межгруп­пового взаимодействия в этническом пространстве».

В отличие от социальных ролей, статусов и престижа этничность гораздо меньше зависит от динамики социальных отношений и инсти­тутов, от состояния общества в целом. В этом смысле этничность наиболее константная категория идентичности. При этом, как представляется, личностная этническая идентичность не более измен­чива, чем групповая, поскольку социальные институты способны к самовоспроизводству и обладают большой инерцией. Во-первых, для индивидуального участника этнической группы всегда легче принять действующие правила и «сохранить членство», чем пытаться изме­нить их или поменять идентичность. Кроме того, появление общности и формирование ее этоса обычно способствуют возникновению организаций и групп, которые извлекают выгоду из их существования. Во-вторых, по­сле того как развитие группы пошло в определенном направлении, ор­ганизационные навыки, обычаи и привычки, интеллектуальные уста­новки следуют этой же траектории.

Однако сама этничность как форма групповой идентичности под­вержена временным трансформациям (может меняться под воздей­ствием внешних социальных условий степень ее интенсивности и актуализированности). В этом смысле она - «изменяющееся, ситуатив­ное явление, имеющее свою историю и используемое в разных кон­текстах».

Следовательно, можно предположить, что существуют ее различ­ные исторические вариации. Она ослабевает, когда значимость этниче­ского неравенства снижается в случае ак­туализации идеологической, классовой, профессиональной или иной солидарности, и возрастает при обострении межэтнической борьбы за власть и иные политические ресурсы (влияние, привилегии, престиж) в ситуации социальных изменений, когда этническая идентич­ность, строящаяся на фундаменте общего происхождения, традиций и общеразделяемой культурной символики, становится единственной константой, противостоящей фрустрации и аномии (это, в частности, объясняет столь бурное протекание этнонациональных процессов во время и после распада СССР).

Этничность не существует вне сравнения и вне коммуникации, только в ходе взаимодействия одной этнической группы с другой она может проявить свою особость, «индивидуальность». Отсюда, в частности, предположение А.Г. Здравомыслова о том, что и понятие «нация» носит референтный характер, т. е. обязательно предполага­ет сравнение национального «мы» с инонациональными значимыми «они». «Русские потому русские, что есть немцы». Судить о степени сформированности этнической идентичности можно прежде всего по тому, как человек/группа воспринимает собственный и другие народы, каков характер авто- и гетеростереотипов.

Кроме того, в рамках каждого национального самосознания скла­дывается своя иерархия «значимых других» национально-этнических групп. Иногда это может быть обобщенный образ группы цивилизационно близких национально-государственных образований. Пример - образ «Запада», чрезвычайно важный (в силу исторических и гео­политических обстоятельств) для национальной идентичности России и русских. Место той или иной этнической/национальной общности в этой иерархии обусловливается как объективными факторами (ча­стота и характер межэтнических контактов, включенность представи­телей этнической группы в систему управления, различия в уровне доходов, образования), так и феноменами группового созна­ния (самооценка этноса в целом, различных групп внутри него, мне­ние о нем представителей других этнических общностей и др.). При­чем характер соотношения «мы» и «они» не остается неизменным, а определяется реальными межнациональными связями и контакта­ми. Стало быть, считают некоторые исследователи, понятие «нации» носит не только референтный (А.Г. Здравомыслов), но и относитель­ный, релятивистский характер. Отсюда, в частности, радикальный вы­вод В.А. Тишкова: «Нация — продукт веры». Мы в целом разделя­ем процитированный вывод ученого, поскольку в нем нет ничего экс­травагантного и он в основном совпадает с позицией, заявленной в науке так называемыми конструктивистами (Б. Андерсон, Э. Геллнер, К. Колхаун, Э. Хобсбаум), которые считают нацию современным «общественным проектом». Истоки этого определения восходят к ренановской формулировке нации как «ежедневного плебисцита». В то же время мы не согласны с радикальными заявлениями о том, что нация является лишь «политическим лозунгом» и что это понятие «не имеет права на существование и должно быть исключено из язы­ка науки».

Важность, необходимость и устойчивость не только этнической, но и национальной идентификации определяются, по крайней мере, тремя базовыми психологическими потребностями личности:

во-первых, потребностью в безопасности и защите;

во-вторых, потребностью в принадлежности к общности, группе;

в-третьих, потребностью в самобытности, уникально­сти своего «Я», уверенности в себе, независимости от других, ибо су­ществование человека как личности означает абсолютную его непохо­жесть.

Указанные базовые потребности человека вступают в явное про­тиворечие друг с другом, что объясняется единством процессов иден­тификации и индивидуализации. Это противоречие, как представля­ется, не может быть разрешено в рамках этнической идентичности, поскольку этнос по сути есть групповая общность, в которой индивид не отличает себя от группы, осознает себя лишь в категориях группового мышле­ния, т. е. не является личностью. Между „своим" и „чужим" здесь нет никаких опосредствующих звеньев, никаких об­щих ценностей, побуждающих к взаимному согласию и сотрудниче­ству. Отсюда и противостояние одного этноса другому, которое разре­шается либо силой, либо путем духовного „прорыва" к надэтническим ценностям (например религиозным или национальным), либо и тем и другим». Поэтому обращение политиков к актуализации этнической идентичности, доминирование ее в социуме означает его архаизацию, возвращение к древним и более примитивным формам осознания общ­ности.

Однако личности необходимо удовлетворить все эти потребности и, следовательно, как-то согласовать их между собой. Процесс согласова­ния и выражается в том, что человек, удовлетворяя свои потребности в безопасности и принадлежности к общности, осознанно идентифи­цирует себя с национальной общностью и формирует чувство «мы», а с другой стороны, удовлетворяя потребность в самобытности, отде­ляет свою общность от других, определяет ее специфичность и пре­восходство в сравнении с иными общностями и формирует чувство «они». Таким образом, «смысл сообщества держится на индивидуаль­ности каждого его члена, а смысл личности проистекает из смысла сообщества».

Как на индивидуально-личностном, так и на групповом уровне этничность выполняет ряд значимых функций.

Ø  Для члена, общности этничность, задавая определенные институциональные нормы, выступает регулятором социального поведения. Современный человек, будучи носителем многочисленных статусов, одновременно выполняет целый ряд социальных ролей, входит во мно­жество не всегда связанных между собой групп, при этом каждая роль и каждая группа предъявляют к нему специфические норма­тивные требования, которые зачастую не согласуются, а, напротив, противоречат друг другу. Этничность же регулирует межличностное и межгрупповое общение на основе традиций, обычаев, общепризнан­ных ценностей, значимых для общности, что и определяет регуля­тивную функцию этничности.

Ø  Формируя единую символическую среду, этничность играет роль своеобразного информационного фильтра. В современном обществе человек невольно втянут в мощный поток разнообразной и нередко внутренне противоречивой информации. Этничность не только способствует ее упорядочиванию и систематизации, но и  «просеивает» ее с точки зрения общепринятых культурных ценностей и идеалов. В этом ее информационная функция.

Ø  Этничность способствует также удовлетворению потребности человека в психологической устойчивости и определенности. Актуализация этничности есть защитная реакция на унифицированность или нестабильность   (радикальное   изменение)   окружающей   социальной среды, которая может привести к разрушению ценностного мира чело­века. Неизменность же этнического, традиционного в противовес соци­альной инновации препятствует развитию социально-психологической фрустрации и аномии. В этом состоит защитная функция этнич­ности.

Ø  В определенных ситуациях этничность способна стать эффек­тивным инструментом достижения экономических, политических и иных целей. В условиях социального кризиса или острого межгруппового конфликта именно этничность (умело используемая политиче­ской элитой в манипулятивных целях) начинает предопределять соци­альные ожидания и политические требования группы, т. е. становится инструментом политической мобилизации. В этом проявляется моби­лизационная функция этничности.

Ø  Этничность на стадии массовой мобилизации мотивирует направленность сознания и поведения членов группы. В этом случае социальная действительность, политические, экономические и иные ценности рассматриваются этнической группой в первую очередь сквозь призму соответствия или несоответствия этнонациональным интересам, сама же акцентуированная этничность выступает в качестве критерия оценки социальных и политических изменений. В этом заклю­чается мотивационная функция этничности.

Этническая идентификация рассматривается рядом авторов как многоуровневое образование.

Первый уровень — это классификация и собственно идентификация, являющиеся основанием для формирова­ния оппозиции «мы» - «они».

Второй уровень составляет «формиро­вание этнических образов», т. е. приписывание этническим общностям определенных культурных, статусных и т. п. характеристик.

Третий - уровень этнической идеологии, под которой понимается «более или менее связный взгляд па прошлое, настоящее и буду­щее своей собственной группы в отношении к иным этническим груп­пам».

Отметим также, что фенотипические (расовые) и визуальные отли­чия одной части населения страны от другой делают межгрупповую дистанцию даже более значимой, чем набор культурных и политиче­ских характеристик. Однако фенотипический стереотип, по мнению В.А. Тишкова, не может быть маркером и детерминантой этнической идентичности. Вспомним в связи с этим суждение П.Б. Струве о том, что русскими являются «все, кто участвует в русской культуре». Таким образом, мы можем сформулировать некоторые выводы, ка­сающиеся содержания понятий «этничность и «этническая идентич­ность».

Во-первых, существующие на основе культурных отличий этниче­ские общности представляют собой не только социальные конструкты, актуализирующиеся в результате целенаправленных усилий со сторо­ны культурных и политических элит и создаваемых ими институтов, прежде всего государства, но и продукт исторического развития. «Це­мент», скрепляющий эти общности, — миф об общем происхождении, идентичность или представление о принадлежности к группе, разде­ляемые всеми ее членами, а также возникающая на этой базе солидар­ность.

Во-вторых, границы общностей определяются избранными культурными характеристиками, поэтому содержание личностной и груп­повой идентичности относительно изменчиво не только в историко-временном, но и — при определенных обстоятельствах — в ситуативном плане.

В-третьих, интенсивность проявления этнической/национальной идентичности этнических/национальных общностей во многом опреде­ляется политическими элитами, их целями и стратегиями. Среди них важнейшую роль играют следующие: организация ответов на внеш­ние вызовы через манифестацию самотождественности, установление контроля над значимыми ресурсами и политическими институтами, обеспечение социального комфорта «своей» группы.

Существование этнической формы групповой идентичности или «территориального патриотизма» (К. Уолц) не имеет особого полити­ческого значения до той поры, пока не соединяется с идеей нации.

 

Литература

Абдулатипов Р.Г. Этнополитология. СПб.: Питер, 2004. 313 с.

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С.10-49.

Политология: Лексикон / Под ред. А.И.Соловьева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. С.760-774.

Политология: Энциклопедический словарь. М.: Изд-во Моск. коммерч. ун-та, 1993. С.212-213.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. 240 с.

 

[1] Непотизм – служебное покровительство родственникам и своим людям; кумовство.

[2] Артефакт – [лат. arte искусственно + factus сделанный].

 

К оглавлению курса

На первую страницу